Библиотека

Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского стр. 92

Размер шрифта
-
+
Тема

Бродский не грешил, но в неодолимом стремлении к максимуму во всем, неумении признать существование предела, стремлении, которое, я уверен, мучило и пугало его самого.

Ранее, заканчивая поэму «Шествие», он писал в монологе Черта:

Потому что в этом городе убогом,

Где погонят нас на похороны века,

Кроме страха перед дьяволом и Богом

Существует что-то выше человека.

Вот это необыкновенное и немногим знакомое ощущение, что существует нечто не просто и не только «выше человека», но и выше самого высокого, возможность беспредельного устремления, жило в его стихах тех лет. И это знание, не сомневаюсь, определяло многое в его собственном поведении – на стратегическом уровне. Позднее он не прочь был пошутить на эту тему и писал мне в стихах на день рождения в семидесятом году:

Добро и Зло суть два кремня,

и я себя подвергну риску,

но я скажу: союз их искру

рождает на предмет огня.

Огонь же рвется от земли, от Зла,

Добра и прочей швали,

почти всегда по вертикали,

как это мы узнать могли.

Я не скажу, что это – цель.

Еще сравнят с воздушным шаром.

Но нынче я охвачен жаром!

Мне сильно хочется отсель!..

Опасность эту четко зря,

хочу иметь вино в бокале!

Не то рванусь по вертикали

Двадцать Второго декабря!

Но то, что он иронически обыгрывал в семидесятом, было для него – судя по многим стихам – делом величайшей серьезности в начале шестидесятых. И он вернулся к этой идее в 1975 году в поразительных стихах, исполненных высокой и страшной тревоги, – в «Осеннем крике ястреба».

Однако при этой «вертикальности» мировосприятия, при частом форсировании голоса и завышении формул в собственных стихах, Иосиф был чрезвычайно чуток к любого рода завышениям в чужих текстах. И совершенно не случайно – в нем уже шло то движение к саркастической простоте, к экспансии вещного мира в стихи, к лексически грубой откровенности прямой речи, которое определило его поэзию последних двух десятилетий. Иное дело, что все это трансформируется гениально интенсивной поэтической интонацией, той «песней», о которой говорила Ахматова. Разумеется, и «вертикальность» никуда не делась.

Году в пятьдесят девятом (может быть, шестидесятом) я написал стихотворение «Памяти Лермонтова», в котором были, в частности, такие строки:

Поэты погибшие,

Демоны смертные,

Предтечи великих пилотов.

Их лица от солнца кавказского медные,

Их бурки черные,

Их губы плотные.

Всю жизнь

Улыбаясь отнюдь не беспечно,

Раскалывая росы ледяные горошины,

Шли к барьеру,

Отмеченному

Шинелями, на землю брошенными.

Иосиф немедленно устроил литературную демонстрацию, вручив мне ответное стихотворение:

БАЛЛАДА О ЛЕРМОНТОВЕЯ. Гордину

Поговорим о человеке,

который не сделал карьеру,

о его жизни,

короткой и неуверенной,

о ветреном любовнике

и храбром офицере, —

поговорим о поручике Лермонтове.

Поговорим о человеке, жившем,

когда не было ракетодромов и телевидения,

который чаще ходил пешком

или окликал ямщика

и потом, ссутулившись,

из-под низкой фуражки видел,

как трясутся над головою

российские облака.

Поговорим о Лермонтове,

поручике, который служил на Кавказе,

посещал Офицерское собрание

и гарнизонные танцы,

убивал горцев,

писал горные пейзажи,

различным женщинам посвящал стансы.

Поговорим о разном героизме

разных героев

разного времени,

поговорим о городах,

о горах,

о гордости

и о горе, —

поговорим о Лермонтове, о славном поручике

Лермонтове,

авторе романа

из жизни на

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.