С тобой все ясно стр. 9
я. - На собаку плеснешь - шерсть облезет.
Томка в рев и в другую комнату!
Что я такое сделал? Сказал правду - ни больше ни меньше. Куда там! Римма Николаевна стала меня воспитывать: "Это же первый борщ, понимаешь, первый!
Как же ты мог? Ведь это безжалостно, жестоко. Неужели ты такой бессердечный? Неужели в тебе ни капли доброты к родной сестре? Ты ведь не такой".
Дальше я слушать не стал - хлопнул дверью. Ушел в читалку. Для отвода глаз взял "Войну и мир", включил настольную лампу. А сам думаю и вот - пишу.
Иногда кажется, что дневник помогает мне разобраться в самом себе.
Иногда он меня мучает. Когда-нибудь сожгу на большом костре. Разведу громадный костер - и полыхай, мое прошлое! Гори огнем!
Что-то я совсем расклеился. Ни с чего стал психовать. Хотя я знаю с чего - да что об этом писать!
Воля ни к черту, надо взять себя в руки.
"Ведь ты не такой..." Только это и слышу. Как мне нужен сейчас человек, который сказал бы: "Эдик, ты вот какой!" Как нужен! Товарищ Градов, слышите ли вы меня там, в Москве, это я к вам обращаюсь. Слышите?
- Люди, тихо! Люди!
- Не выступай!
- Сам раэвыступался!
У нас комсомольское
собрание. Андрея Босова бюро обязало выступить, проявить активность, и он мямлит что-то: мол, жизнь в классе была бы хорошая, да девочки уж очень грубы (это он по результатам нашего давнего "социологического обследования"!). И выдвигает теорию, что мы, парни, оказываем облагораживающее влияние на...
- Ну и нахал! - перебивает его с места Оля Савченко.
- Вот, слышите, - не теряется Андрей. - Что и требовалось доказать.
Мы с Борей аплодируем, и Андрей подсаживается на нашу парту третьим. За учительским столом председатель и секретарь собрания, но Ангелина Ивановна подает голос с последней парты и сразу возвращает нас к реальной действительности.
- Вы о шпаргалках хотели поговорить...
О шпаргалках хочет поговорить, оказывается, Макешкина- Она предлагает внести в проект решения пункт о недопустимости списывания, которое приняло такие угрожающие размеры, что... А я думаю: где же у тебя совесть, Макешкина? Намедни не ты ли у меня перерисовывала алгебру?
- А давайте объявим мораторий на шпаргалки? - предлагает Роман-Газета.
- Хотя бы на неделю.
А там посмотрим. Слышите, люди?
Но люди слышат, что звенит звонок с шестого урока, и ропщут: "Закругляйтесь. Скорее. В кино опаздываем".
Ангелина Ивановна помогает нам проголосовать, и собрание закрыто.
И я понял: как выгодно нам быть (или казаться)
детьми! Какой с нас спрос, если нас стригут как хотят, рассаживают как пожелают, готовят и ведут за нас собрания? И только твердят нам по сто раз на день: "Вы уже не маленькие!" С нас же ничего не спрашивают!
И еще я понял. Все время мы говорим: "Слушайте, люди!" А каждому, наверное, хочется, чтобы к нему обратились: "Слушай, человек!"
Это собрание я запомню. Потому что в конце его, перед самым звонком, пришла старшая пионервожатая и объявила, что в школе создается вожатский добровольческий отряд. Но о ней я писать не буду.
Не буду.
Возле учительской я случайно услышал, как Ангелина Ивановна ласково прогудела: "Так это вы