Самые счастливые дни нашей жизни стр. 3
очень удобны в общении, так как можно обмениваться ими вместо того, чтобы реально поддерживать существующую вокруг действительность, которая не уладывалась в бунтующее, от страха и тревоги, сознание. Они могли, подумать о чем-то, перевести это в символы слов, послать их капитану-артиллеристу, и он тогда перевел бы эти символы в то, что они для него означают. Получится не совсем то, что они с Бакеном имели в виду, но в лучшем случае достаточно близко к этому. Слово никогда не является вещью. Когда кто-то начинает забывать о том, что слова должны что-то обозначать, то его ждут неприятности. Если кто-то начинает использовать слова как вещи, то он вступает в призрачную страну рассуждений ни о чем. Даже очень разумно построенное утверждение ничего не говорит само по себе. Все, на что мог надеяться командир - побудить на практике построить связь с существующими реальностями, чтобы приблизиться к подразумеваемым значениям. Есть «карандаш» - снаряд от реактивной установки. Есть «человек-шакал» - нудно тявкующий. Есть «человек-желудок»- расстроенный и вечно голодный. Есть «человек-череп» - отмороженный жарой и чарзом. Есть «человек-пароход» - не двигающийся без дыма. Есть «человек-паровоз» - бегающий по чужим рельсам. Есть «человек-бакен» - откровенный буй. Есть «человек-остров» - остров с амбициями материка. Есть «человек-пуля» - сам еще не знающий для чего предназначенный. Есть «человек-прицел» - точный, подробный, целенаправленный. Есть много разных людей на этой войне, но все они, как и слова, их обозначающие - не вещи! Их нельзя контовать, как снарядные ящики и укладывать штабелями! Что здесь непонятного?
Люди делают то, что они делают, не просто из-за абстрактных идей. Они очень конкретными способами строят свою внутреннюю реальность, которая и формирует затем их поведение. Вот начальник артскаладов, например. Обладая довольно развитым, хотя частично и поврежденным контузией, мозгом, пытался дать понять бойцам, что не может считать их среднеразвитыми людьми. Потеряв последнюю надежду на понимание, он матерился перед сидящими на бруствере, как грачи на дереве, двумя сержантами. Об эволюции и ее противоречиях из его речи можно было узнать гораздо больше, чем из учебников по биологии. Здесь, на севере Регистана, характерные особенности обращения к нецензурным словам русского языка ярко и точно передавали всеобщее отношение к ужасам военно-полевого быта.
- Вот шакал разошелся. Че он там говорит?
- Он говорит, что…
- Да мне пофиг, что он там говорит! - Усаживаясь поудобнее, Бакен обратился к Прицелу, не обращая внимания на командира, бегающего вокруг капонира.
- Слышь, индеец, курить будешь?
- Буду, - Прицел не мог сознаться этому здоровому дембелю, что вообще не курит.
- Тогда
взрывай, - Бакен протянул забитую замальцованной пыльцой папиросу.
Особый жаргон, часто ключ к тому, чтобы создать сплоченную группу. При изобретении особого языка, непонятного для чужаков, в группе повышалось чувство общности. Чужие в этом случае плохо понимали, о чем идет разговор. Это был отличный способ, если необходимо было создать культ дисциплины или команду – временное подразделение, сформированное для выполнения специальных заданий. Но это было не особенно полезно, если приходилось что-то делать для всего общества сразу – для всей бригады, например.
- Ну, какого ты, кантуешь этот пенал с «карандашом»?! Блядь, уроды вы не понимаете, что если хоть один из этих «карандашей»