Шанс? Жизнь взаймы стр. 155
в собственную хату заселить, слово нужно держать. На ручьях дамб хотелось настроить, чем больше, тем лучше. Бумага и сукно в промышленных объемах требовали переложить ряд тяжелых подготовительных работ с исходным материалом, будь-то лен или конопля, на крепкие плечи бездушных механизмов.
Неделями вымачивать волокна, затем отбивать, трепать, вычесывать, а для бумаги сутками толочь в ступе, только наши женщины способны на такие незаметные подвиги, мужики нет. Больно психика неустойчивая. Мужику давай экстремальную нагрузку, но недолго. Однообразная, монотонная работа выводит его из равновесия, им овладевает непобедимое желание ломать, бить, крушить. Дамбу строить совсем другое дело. Раз построил, а потом можешь часами любоваться, как вода крутит колесо. А колесо приводит в действие разнообразные приспособления, которые сами, сутки напролет, режут, пилят, трут, отбивают, волочат. Захватывающее зрелище.
Кроме этого оставалась крепость и неосторожное обещание будущей невесте к осени построить собственное семейное гнездо. Если кто-то вам скажет, что восемьдесят человек могут столько построить за сезон, плюньте ему в глаз. Последний, смертельный удар по моим планам нанес атаман:
— Слухай меня, Богдан. Ты через седьмицу в Черкассы поедешь, ладью с наймитами встречать. Половину людей с харчами у них оставишь. Надо им крепостицу до ума довести. Хочет черкасский атаман кое-что переделать. И не спорь! — увидев мое кислое выражение лица, Иллар в корне решил задавить демократическое обсуждение его указаний. — Так надо.
— Батьку, а кто ж им растолкует, как и что? Чем такое новое опудало (пугало) строить, как их вал с кольями, так лучше ничего не делать. Какая это крепостица? Дерьмо это! Коту под хвост вся работа!
Молодой зазнайка тут же получил нагайкой по плечах, чтоб знал насколько широко и громко можно разевать рот в присутствие старших товарищей обличенных тяжестью исполнительной власти. Надо сказать, что наше общее сознание (каждый из нас, что я, что Богдан искренне считали его своим) страдало повышенной эмоциональностью и за это теперь часто огребало на орехи. Мое старое "я" могло вести только нудные душеспасительные беседы в спокойной обстановке пытаясь образумить молодого. Впрочем, у атамана это получалось лучше.
— Сдается мне, тут кто-то считает себя дюже разумным. Много латынянских манускриптов видел? Вот ты им и растолкуешь. Если тебя черкасцы слушать будут. А не будут, — не обессудь. Им ту крепостицу от вражины защищать придется. Не сможешь им свои фанаберии втолковать, сделают, как знают. Все понял?
— Понял, батьку…
— Так чего стоишь? Ждешь, пока Мария во двор выйдет? Нет ее дома, пошла к девкам с твоей крутохвосткой пряжу прясть и перед подругами нос задирать, какую ей Богданчик, прялку с веретеном смастерил. Хитрый ты парубок, Богдан, но дурень, дурнем. Девки своих парубков со свету сживут, что у них такой нет, а те тебя. Теперь у тебя три пути. Пойти к отцу Василию, покаяться и гроб себе мастерить, либо садиться на коня и скакать свит за очи, либо всем парубкам по крутохвостке смастерить. Что выбираешь?
— Так это, батьку…
— Толком говори, не бекай и не мекай, чай не козел ты, а казак.
— Раз надо, буду делать… куда ж я денусь.
— Правда твоя. Некуда тебе деваться. Первых две, ко мне принесешь. Получишь по двадцать монет серебром за каждую, понял? Чтоб до Великдня ## 1 у меня были.