Сахарный кремль стр. 65
Охлоп по-жеребячьи, колыхаясь яко тюлень-сивуч на простынке голубой. Подбрасывает Ирочку визжащую. Та уж сбежать с кола липкого норовит, да подружки-товарки не пускают, держат, за сиськи белые вниз тянут:
— Привы-кай! Привы-кай!
И привыкает белорыбица саратовская, приноравливается. Уже и не кричит больше, а токмо стонет. Ездит она по уду туда-сюда. Глядь — и привыкла совсем. И уж не боли стон из уст ее вырывается, а — сладострастия. Забирает Ирочку так, что внезапно заходится она. Взвизгивает, трясется, как в падучей, сиси свои сжимая:
— А-а-а-а-а-а-м-м-м-а-а-а!
Не сдерживается и Охлоп, взрываясь:
— У-а-а-а-а-а-ахря-я-я-я-я!
Удивляются сладко Танька-Ленка:
— Замо-о-о-о-чек!
Валятся навзничь электрические:
— Сла-а-а-а-адость!
Лупит Охлоп девушек по задам, щиплет, рычит. Воет Ирочка на колу. Одобряют девушки.
Так время и проходит…
В полночь-заполночь, шатаясь да оступаясь, покидает Охлоп дом терпимости. Провожают его девушки в сарафанах-кокошниках, под руки поддерживают, поют:
— Не прощайся с нами, сокол ясный!
Оглаживает гусар-девица уд, в портах уснувший:
— Не забывай!
Гибкий татарин помогает Охлопу в «мерин» усесться:
— Счастливый путь!
Урчит «мерин», подмигивает красным глазом, отъезжает.
Машут девушки ему платочками:
— Будь здоров, опричник государев!
Хлюпино
Корова снова взмычала, мотнула черно-белой головой и стеганула Сашу грязным хвостом.
— Да стой же ты, пролика дочь! — выкрикнула Саша, поддала корове коленом в не слишком крутое брюхо. — То ж и гадина ты,
чтоб тебя розорвало…
Саша смазала корове соски тронипулем, ловко насадила на них «ромашку», включила. «Ромашка» заурчала, корова взмычала, ударила хвостом.
— Стой, гадина, стой, что б тебя! — Саша схватила корову за холку, поддавая в бок коленом.
Корова недовольно замычала.
— Ну, стой же ты, Доча, Доча, Доченька… — Саша стала гладить теплую холку коровы.
Корова недовольно взмыкивала, шумно дыша.
— Не больно же, чаво ж ты кобенишься? — Саша гладила корову.
Корова взмыкивала и шумно дышала, переступая ногами по чавкающему, прикрытому соломой навозу. Три другие коровы, уже подоенные Сашей, стояли рядом, пожевывая сено.
— Вот и ладно… — Саша заглянула корове под брюхо, поправляя прозрачный, испачканный навозом шланг «ромашки», по которому пульсировало молоко. Распрямилась, вытерла рукавом ватника выступивший на лбу пот:
— Вот и ладно…
«Ромашка» пропищала «конец» и отключилась.
— Совсем ничаво, — Саша присела на корточках, стала снимать «ромашку» с вымени. — Хоссподи, и когда ж эта вясна окончится?
Подхватив «ромашку», пошла по неровному настилу к двери, потянула за собой шланг. Корова взмыкнула.
— Хоссподи… — вспомнила Саша про сено.
Повесила капающую молоком «ромашку» на перегородку, прошла к сеннику, насадила на вилы сена, принесла, положила перед коровой. Поставив вилы к стене, зачерпнула из кузовка крупной соли, растрясла над сеном.
— Жри… — шлепнув корову по боку, подхватила «ромашку», смотала шланг, подхватила и вышла из хлева, закрыв на колышек обитую войлоком дверь.
На заднем дворе было мокро и грязно. С серого утреннего неба падали редкие крупные хлопья мокрого снега. Дружок, высунув из собачьей конуры лохматую морду, понуро наблюдал за Сашей. Сматывая грязный, тянущийся по двору от избы к хлеву шланг, Саша подошла к заднему крыльцу, открыла дверь, затащила шланг в скупо освещенные сени и сразу же запихнула его в бочку с водой, повесив «ромашку» на край бочки. Скинула грязные сапоги, в шерстяных носках прошла к двери в избу, куда тянулся по полу чистый конец шланга, открыла вошла.
В избе было чисто, тепло и светло