Семь фунтов брамсельного ветра стр. 1066
в котором мы притаились, ожидая удобного момента. В серовато-синем небе розовели облака и висела круглая луна, которая не давала никакого света. Она казалась нарисованной желтым карандашом.
По всем правилам индейско-партизанского искусства мы пересекли заросший двор (совершенно пустой и тихий) и оказались у темной амбразуры, которая когда-то была окном первого этажа. Теперь в амбразуре не осталось ни стекол, ни рам. Веяло из черного нутра сыростью и опасностью.
Чем бы ни веяло, а надо делать то, что задумали. Я оставил в подорожниках сандалии и первый перевалился через нижний край окна – он был на уровне поросшей лебедою земли. Первым – чтобы Анютка не успела понять, как я боюсь. Мой страх перед таким Анюткиным пониманием был больше страха перед мокрой неизвестностью. Я повис в пахнущей остывшей баней темноте, болтнул ногами и разжал руки… Плюх-бульк!
На мне были пионерские шорты, совсем коротенькие,
но все же они обмакнулись в воду, потому что ее оказалось гораздо выше колен. Хорошо, что не зацепило карман с фонариком, который мама подарила на недавний день рождения. Вода, вопреки ожиданию, была теплая, будто подогретая. Эта теплота слегка растопила мой заледеневший в животе страх. Я выцарапал фонарь из кармана, включил. Сперва ничего не разглядел, только заметались на черной взбудораженной воде ослепительные зигзаги.
С двух сторон от меня бульк-плюхнули Анютка и Алешка. Марат сопел в проеме окна, подворачивал широченные холщевые брюки. Зря подворачивал – когда прыгнул, они тут же раскрутились и оказались в воде.
– Ну? – деловито сказала Анютка. – Где здесь сокровища.
– Тихо ты, – одернул ее Алешка. Наверно, не из страха, а из желания все делать по правилам: во время приключений надо говорить шепотом.
Все они тоже включили фонарики, и желтые веера света вытащили из тьмы голые кирпичные стены и облупленный потолок. Якорей не было видно. А замурованные клады… на то они и замурованные, чтобы не бросаться в глаза. Впрочем, дальние углы оставались в темноте.
– Может, все-таки там есть какой-нибудь якорь? – нарушая правила, отчетливо выговорила Анютка.
– Якор-рь! – донесся из мрака негромкий картавый ответ. – Якор-рь на бор-рт!…
Кажется, мы все присели на корточки. Я-то уж точно, потому что мои шорты потом оказались мокрыми до пояса. Марат, по-моему, сделал рывок к окну (хотя впоследствии отрицал это).
– Мама… – хныкнула Анютка, выдавая наконец тот факт, что она все же девчонка.
– Тихо, – велел Алешка. И сказал не тихо, а громко (он всегда был самый решительный из нас): – Эй! Кто там?
– Игор-рёша… – отозвалась тьма.
– А я Алеша… А ты кто? – Алешкин голос был звонким от натянутой, как струна, смелости.
– Игор-рёша др-руг…
Мы наконец догадались (вернее, осмелились) направить лучи в сторону таинственного Игорёши.
Ничего другого просто не оставалось.
На плававшем у стены обрезке доски топталась блестящая черная птица. Мы почти сразу поняли, что это крупный скворец…”
Папа, когда рассказывал про детство, не раз вспоминал Дементьевский дом и то, как там с искал с друзьями клад. Но мы с Ильей не помнили, чтобы он говорил про скворца. Может быть, папа берег этот случай именно для рассказа?..
Теперь мы читали, как, прихватив птицу, ребята выбрались наружу и стали гадать: как говорящий скворец оказался в подвале? Может, сбежав от хозяев, заплутал