Сэндвич с пеплом и фазаном стр. 100
вспомнила о словах, которые однажды Даффи процитировала в гостиной в качестве подарка на день рождения отца:
«Нет человека, что был бы сам по себе, как остров; каждый живущий — часть континента; и если море смоет утес, не станет ли меньше вся Европа?»
Не могу полностью согласиться со старым добрым Джоном Донном. Еще никогда в своей жизни я не чувствовала себя таким островом, как сейчас.
Я — утес, смытый в море.
С дрожащими губами я поднялась с травы и пошла куда глаза глядят — куда угодно, подальше от школы.
По правде говоря, мне надоело быть заложницей собственных эмоций. Мне нужно почувствовать твердую землю под ногами, занимаясь наукой, а не впадать во власть выделяющей влагу железы. В основе своей, если подумать, все сводится к химии, и химия должна быть чудом, а не печалью.
Я нуждалась в новом посвящении: снова работать мозгами, а не слезными железами, руководствоваться холодной логикой, несмотря ни на что. «И будь что будет», как однажды выразилась миссис Мюллет.
Я не могла не улыбнуться при этом воспоминании, и через минуту-другую жизнь снова наладилась. Это магия, которую я еще не понимаю до конца.
К этому времени я добралась до дальней границы хоккейного поля, отмеченной преимущественно стенами и заборами прилегающих владений. В
середине высокого забора имелась небольшая калитка, которая вела в неведомые дали. Я открыла ее и просочилась наружу, оказавшись на узкой тропинке, по обе стороны которой были высокие обветшалые кедровые изгороди. Я повернулась боком и пошла, стараясь не касаться неприятной влажной листвы, напоминавшей поникшие страусиные перья в руках у статистов на викторианских похоронах. Отвратительно воняло кошками.
В дальнем конце тропинка выходила на вымощенную камнями и огороженную площадку, которая, по крайней мере зимой, заливалась водой и превращалась в уличный каток. Когда-то это могли быть теннисные корты, но бетонное покрытие давно уже потрескалось и поросло дикой травой.
— Осторожно!
Услышав металлический шорох за спиной, я дернулась, точнее, отскочила в сторону, и увидела маленькое пушечное ядро — фигурку в школьной форме на роликовых коньках, в старых черных солнечных очках и с бешено прыгавшим йо-йо на нитке.
Тем не менее я сразу ее узнала. Это оказалась Гремли.
— Извини! — прокричала она, чуть не задев меня, пронеслась мимо и вошла в крутой правый поворот; ее ноги сложились, как ножницы, и она выглядела так, будто родилась на коньках.
— Постой! — воскликнула я, но она меня не услышала. Гремли улетела в дальний конец катка вместе со своим йо-йо, пересекла его поперек, прокатилась вдоль длинной стороны и понеслась обратно, снова миновав меня.
— Двести двадцать ярдов! — прокричала она, снова молнией пролетая мимо меня и не давая мне возможности сказать хоть слово.
Она снова описала круг по часовой стрелке — комок чистой энергии в маленьком теле.
Я подождала, когда она снова окажется рядом.
— Миссис Рейнсмит? — крикнула я, пытаясь вложить в эти слова вопрос. Она снова прокатилась по длинной стороне катка, затем по короткой, и вот она снова рядом со мной.
— Плохие лекарства! — выкрикнула она.
На следующем круге я промолчала и предоставила ей возможность говорить.
— Так себе. Предыдущая была лучше.
И она снова улетела.
— Предыдущая? — выкрикнула я ей вслед.
Мне пришлось ждать, пока она снова