Сэндвич с пеплом и фазаном стр. 108
Вот так просто, констатируя факт. Словно я пленница.
— Почему? — спросила я. — Вениринг уехала.
— Шарлотту Вениринг можно пожалеть, — сказала она. — Тебя — нет.
Жестокий удар. Мы словно дрались на дуэли острыми лезвиями. Надо взять паузу, чтобы посмотреть, не ранили ли меня. И я почти удивилась, поняв, что нет.
— Если я отпущу тебя, это значит, что я потерпела неудачу, — продолжила мисс Фолторн. — И ты тоже. Но этого с нами не случится. Мы обе заслуживаем лучшего.
Я сразу же поняла, что она обращается к избитому последнему аргументу — моей гордости, и возненавидела ее за это.
Но промолчала. Почему? Наверное, потому что мне было ее жалко.
И, к своему ужасу, я поймала себя на том, что моя левая рука, словно ведомая собственной волей, медленно поползла по столу навстречу ей. Я с отвращением отдернула ее и положила на колени, прижав второй рукой, чем ухудшила дело, потому что стало очевидно, что я удерживаю ее, как дрессированного паука.
Мисс Фолторн ничего не сказала, но смотрела на меня как на пустое место. Воздух в комнате сгустился так, что его можно было резать ножом.
Она не собирается облегчать мне жизнь. Ждет, пока я заговорю, — оружие, позаимствованное из моего арсенала.
Мы будем сидеть здесь, я и она, глядя друг на друга в упрямом молчании, пока небо не упадет на землю.
Надо отдать ей должное: мисс Фолторн хороша в этой игре.
Но не настолько хороша, как я.
Я ждала до тех пор, пока нам обеим не захотелось закричать, и тут внезапно спросила:
— Кларисса Брейзеноуз до сих пор жива, верно?
Не больше и не меньше. И я умолкла.
Мисс Фолторн моргнула, но ничего не ответила.
— Ле Маршан и Уэнтворт тоже. Они живы, но ушли под прикрытие.
Думаю, мы обе удивились одинаково. На самом деле эта мысль давно формировалась в дальнем уголке моего мозга, но только сейчас она дала о себе знать.
— Если бы это и было правдой, — ответила мисс Фолторн, — то сейчас не время об этом говорить, это знание слишком опасно.
Я кивнула, с умным видом кусая губу, как будто знала куда больше, чем сказала. Мне не по вкусу быть в натянутых отношениях с этой женщиной. С самого начала я заметила, что ей присуща некоторая нежность, которая не просто удивительна для ее должности, но просто противоречит ей.
Разве она не наложила на меня наказание, которое на самом деле было наградой, — написать сочинение о Уильяме Палмере? А сегодня она приказала Гремли откатать сто кругов на старом катке. Гремли! Она же любит коньки, как
Данте — Беатриче, Ромео — Джульетту, Винни-Пух — мед!
И некоторым странным образом я не могла не любить ее.
— Хорошо, — сказала я, вставая на ноги. — Понимаю. Мне запрещено спрашивать, вам запрещено отвечать. Нам обеим наплевать, но так уж устроен мир.
С этими словами я вышла из кабинета, она даже не пошевелила пальцем, чтобы меня остановить.
Но вот какая штука: не успела я дойти до двери, как ее глаза увлажнились.
Вернувшись в «Эдит Клейвелл», я встала на кровати вверх ногами, упершись пятками в стену. Мне надо поразмыслить.
Я уже думала на эту тему раньше: что, если школа — это лишь прикрытие?