Серебряная клятва стр. 30
а всё отца выискиваешь! Не отец он тебе, не отец! Не был, тем более не будет».
Тогда слова поранили. Но, взрослея, Хельмо и сам понял, что дядя, не отличавшийся особой сердечностью, просто больше не мог расточать её на чужое дитя. К тому же с Хельмо ему всегда было непросто: тот, как бранился иногда дядя, «шёл в мать» – она была сорвиголовой, под стать себе выбрала мужа и осталась такой до самой смерти. Все её «егозливость» и любопытство, удвоившись, достались сыну. Хинсдро, не любивший лихого меча, а предпочитавший книги, умные разговоры и интриги, был достоин более примерного отпрыска. И бог его услышал: Тсино рос послушнее, покладистее. С охотой учился, не задавал неудобных вопросов, не дерзил, не сбегал. Что-то вроде маленького бесёнка, детёныша Полчищ, вселялось в него только в присутствии «любимого братца».
Тсино обожал Хельмо, с минуты, когда, будучи трёхлетним несмышлёнышем, увидел его в коридоре – облачённого в кольчугу и высокие сапоги, заглянувшего к дяде после тренировочного боя. Малыш, немыслимым образом вырвавшись от няньки, ухватил Хельмо за край плаща, потянулся к прятавшемуся за сапогом ножу и что-то счастливо залопотал, распахнув тогда ещё ярко-жёлтые, словно у птенца, глаза. Это повторялось каждый раз: Тсино, едва завидев Хельмо, мчался к нему, что бы его ни держало. Тсино звал Хельмо братом, хотя разница в их возрасте была слишком велика, чтобы сближаться, да и Хинсдро в удивительном единодушии с ратными считал, что негоже воину «нянчиться». За это Хельмо был благодарен дяде. Ему и так стоило усилий укоренить в голове и, особенно, в сердце понимание: малыш не виноват, что Хинсдро любит его. И точно не виноват, что дядя, в принципе, не способен любить больше, чем одно существо.
Подрастая, Тсино во всём тянулся за «братцем»: читал военные книги, изучал владение мечом, потребовал сшить себе точно такой же кафтан. Вслед за Хельмо Тсино полюбил и пёсью охоту, и даже богослужения: Хельмо нравилось монашье пение, он часто посещал храмы. И хотя под журчание голосов Тсино засыпал, он таскался по пятам, даже когда поход для государева семейства был необязателен. Постепенно Хельмо привык. К «младшему», к будущему царю, к существу, которое – десятилетним, забившимся в угол храма мальчиком – проклинал и звал не иначе, чем ворёнком. Он давно не держал на Тсино зла, единственным следом задушенной обиды была тоска. А сейчас к ней прибавилась тревога.
– Какой же он у тебя хороший, – тихо сказал Тсино, наблюдая, как конь слизывает с ладони крошки сахара. – Его там не убьют?
– Надеюсь, не убьют, – отозвался Хельмо, ощущая всё же холодок меж лопаток.
Он ещё не терял в бою коней. Илги он помнил колченогим жеребёнком. Илги подарил Грайно, он же научил заботиться: мыть, и кормить, и осторожно полировать длинный костяной рог. Острара славилась лошадьми этой породы – белыми, чёрными, серебристыми инрогами. Они жили табунами на морских берегах, обожали соль, но не могли устоять и перед сахаром. Инрогов любили воеводы и знать. Хельмо мечтал о такой лошади с детства, но дядя Хинсдро считал это баловством.
– А, что это я. – Тсино улыбнулся и отряхнул ладони. – Под хорошими воинами коней не убивают, такая поговорка?
– Такая. Только не всегда это правда. Будь поосторожнее, Тсино. Отца береги…
Мальчик мечтательно зажмурился.
– Жаль, мне с тобой нельзя. Интересно это – война… может, я бы поймал Самозванку!
– Или она тебя, – хмыкнул Хельмо, бегло подумав, что «интересно» – слово не о войне. – Лучше занимайся поприлежнее, стратегию изучай, книги иноземные, которые я тебе дал. Когда-нибудь будешь не полком даже командовать, а армией. Так все правители делают.
– Папа не делает. – Тсино открыл один глаз, затем второй. – Он и меча не носит…
Дядя действительно не знал битв – кажется, в одной-двух участвовал лишь в юности. Все последние годы он лишь наблюдал за ходом сражений из ставки, отдавая сухие распоряжения