Серебряная клятва стр. 76
истолковали это в одном ключе и не воспротивились; никто не посмел учинить Смуту.
– Примете вы меня государем или так и будем враждовать и голодать, терять земли?Так он спросил. Спросил, откуда-то зная, что это будет правильным – правильным, когда неправильно всё вокруг. Спросил – и на него упал из верхнего окна луч солнца, в котором ослепительно засияли птичьи перья. Знак. Ещё знак. И многие исступлённо зарыдали, лицезря проявление Господней воли. Они слишком устали. Хотели верить хоть в кого-то.
…На самом деле птица всегда легко давалась в руки – ему одному. Он угощал её хлебом, распутывал её бессчётные перья, аккуратно подстригал когти, когда об этом забывали. Хинсдро не преследовал никаких целей; ласковость к животным, будь то лошади, собаки или птицы, отличала его. От сестры – та без сожаления вусмерть загоняла коня за конём. От Грайно – тот видел особое удовольствие в поддразнивании цепного медведя, в охотничьей травле, в болезненной дрессировке ловчих соколов. Хинсдро вообще отличался от большинства тех, кого звали любимцами Вайго, – шумных ратников. Злато-Птица, незлобивая и спокойная, боялась их как огня. Поэтому то, что, вылупившись в очередной из бессчётных жизней, она села на плечо к Хинсдро, он не принял как знамение. Но другие – да.
Хинсдро поднялся, подошёл к птице, почесал её под одним клювом, под вторым. Она что-то низко проскрипела, приподнимая головы и довольно щуря красные, как маленькие рубины, но глупые, как у курицы, глаза. Хинсдро пригляделся – птица была уже молода, но не начала ещё превращаться в птенца. Её перья тепло мерцали.
– Скажи мне, если что-то с ней вдруг будет не так, Тсино. Сразу же.
– Да, отец. Конечно.
Хинсдро улыбнулся. Но сын, всё так же недвижно сидя, смотрел на него с тоской.
– Тебе страшно, моё солнце? – Хинсдро сделал навстречу нерешительный шаг.
Тсино упрямо покачал головой. Даже если и обманывал, если таил тревогу, – он уже стал слишком взрослым, чтобы расточать нежности да утешения, – нередко от них он морщился, будто нахохливался. Он не ластился ни к кому из челяди и наставников, разве что к Хельмо. И Хинсдро отступил.
– Не засиживайся со своей наукой. Добрых снов.
– Добрых снов, отец.
Хинсдро не успел вернуться в кабинет: ещё по пути через крытую галерею, соединявшую два теремных флигеля, он заметил на улице свет переносных фонарей. К воротам спешили четверо стрельцов; они вели кого-то, угрожающе вскинув поблёскивающие бердыши. Хинсдро помедлил у окна, наблюдая, как ковыляет к засовам заспанный привратник, после чего миновал галерею и свернул на лестницу вниз. Если ему несли очередные плохие новости, лучше было узнать их сразу.
На крыльце он тоже зажёг и поднял фонарь, чтобы стрельцы сразу увидели его. Они и сопровождаемый человек прибавили шагу, раздались понукания. Хинсдро, покусывая губы и сжимая за спиной кулак, приглядывался к недовольным бородатым лицам. Что-либо по ним угадать было трудно.
– Что у вас? – нетерпеливо спросил он, давая понять, что хочет миновать все формальные поклоны.
– Его поймали у городских ворот, – произнёс ближний стрелец – командир отряда, судя по вороньему черепу, подвешенному к поясу сбоку.
Молодого мужчину, одетого по-крестьянски, вытолкали вперёд.
– Он говорит, что гонец от воеводы Хельмо, принёс важную весть. Да только мы знаем… – стрелец хмыкнул в лихие усы, – что гонец Хельмо уже был, и вряд ли наш воевода разбрасывается людьми без надобности. Прошлый к тому же был при облачении, а этот…
«Крестьянин», за спиной которого двое стражей ощетинили бердыши, поморщился. «Да что вы знаете о Хельмо?» – читалось на запылённом, заросшем, но всё равно совершенно не крестьянском лице. Более того, подняв фонарь выше, Хинсдро это лицо узнал: перед ним стоял кто-то из ближней дружины племянника. Хинсдро не затратил в своё время усилий, запоминая имя, но в том, что