Серебряный герб стр. 67
опуститься на стул.
Между тем Савелий продолжал:
— И Цильку забрали… Как же!.. Известно: жена. Там из нее вышибут золотые часы, будь покоен… Там подстригут ее мерзенные [11] когти.
Оказывается, Циля, когда ее во время обыска спрашивали, куда она девала украденные Циндилиндером золотые часы, пришла в такую безумную ярость, что стала царапаться, визжать и кусаться.
— Укусила Карабаша — надзирателя… А у него знаешь какие кулаки ого-го!
Не помню, как выбрался я из этого мрачного погреба, как попрощался с Маланкой, как добрел до нашей Новорыбной.
Скорее к Симоненко! Он знает… Ведь он околоточный… Он не может не знать.
К счастью, он тут, у себя, в палисаднике. Сидит под шелковицей, благодушный, седой, в белой вышитой украинской рубахе и, лениво отгоняя назойливых ос, пробует вишневую наливку. Лицо у него спокойное, круглое, доброе. Тут же на столе, перед ним, его медный корнет а пистон, на котором он зудит каждый вечер.
— Что это ты так запыхался?
— У меня к вам дело… очень важное.
— Дело? Садись и рассказывай. Уж не надумал ли идти в писаря?
— Нет! У меня к вам другое…
— Погоди! — говорит он. И, не повернув головы, громко кричит в раскрытое окно своей кухни: — Стакан!
Марья приносит стакан и со стуком ставит его передо мною. Но мне даже противно подумать о приторной вишневой наливке.
— Пей! Холодная! Или, может быть, пива?..
Но я отодвигаю стакан. И тут только вижу, как сильно дрожат мои руки, будто я пронес на плечах трехпудовый мешок.
— Циндилиндер… — говорю я, запинаясь. — Вы знаете его… Юзя Шток…
Глаза у Симоненко становятся круглыми.
— Ворюга! Шарлатан! — кричит он. — Не хочет жить честным трудом. Польстился на чужое добро!
Я смотрю на него с удивлением. „Не дико ли, — думаю я, — что этот взяточник, у которого во всем его доме нет ни одного куска сахару, ни одной крошки хлеба, заработанных честным трудом, с такой искренней ненавистью кричит о „ворюге“, „польстившемся на чужое добро“.
Симоненко между тем успокаивается и говорит своим мягким, доброжелательным голосом:
— По дружбе советую: не суйся ты в это грязное дело. Говорю тебе любя, от души. Потому что… как бы и тебя не притянули к нему… Все знают, что вы с этим… как его? Циндилиндером друзья-приятели. Притянут, не вывернешься. Тем более что ты незаконный… Нет папаши, чтобы за тебя заступиться…
Я, не прощаясь, выбегаю на улицу и сейчас же слышу у себя за спиной тошнотворные звуки трубы.
Нужно спешить на урок, я и так опоздал. Бегу по Базарной, оттуда на Пушкинскую.
— Неужели, — говорю я себе по дороге, — они оба, и Циндилиндер и Циля, такие гениальные актеры, что могли столько лет притворяться, разыгрывать из себя благородных людей? Стала бы Циля за такие гроши работать с утра до ночи на фабрике „Глузман и Ромм“, если бы ее муж был грабитель, всегда имеющий возможность раздобыть для нее и платья, и золотые часы?
Когда я пришел на урок и рассказал обо всем, что случилось, Вартану, он без всяких колебаний сказал:
— Это часто бывает. Еще бы! Удалось же такому кровопийце, как Яго, помните в „Отелло“ у Шекспира? — притворяться защитником правды и чести.
Похожий на актера капельдинер Вартан всегда говорил как на