Шестьдесят свечей стр. 112
дочерью.
Ребенок прожил два месяца и умер. Вера устроилась учетчицей на автобазу.
Я мечтал о педагогической династии Ечевиных. Одна дочь у меня домашняя хозяйка, другая мне вопреки врач… Автобаза при строительном управлении — грубый мир шоферни, сердитые, с площадным фольклором споры о простоях, постоянно всплывающие истории о «левых» ездках, о махинациях со стройматериалами.
А когда-то она читала Плутарха из моей библиотеки, знала наизусть куски из «Илиады».
Жена снова лежала с примочками, снова в наших стенах едко пахло нашатырным спиртом. Вера не только устроилась на работу, но и получила койку в барачном общежитии. Рыженькая девочка с молочной шейкой…
Десять лет прошло с тех пор. Был ли в этом десятилетии день, не отравленный судьбой Веры?..
Не советуясь ни с кем, она вышла замуж. Муж, шофер, которого милиция эпизодически лишала права садиться за руль, ее бил. И ко всему у них появился сын…
Неудачи Веры никогда не были только ее собственностью, всегда перекидывались под крышу родного дома. Заразно несчастна!
25Вера частенько навещала мать, старалась делать это, когда я был в школе. В последнее время, похоже, дочь стала приходить не только к матери.
Вот и сейчас… Гладко зачесанные назад волосы стянуты в узелок на затылке, и кажется, кожа лица так туго натянута, что проступают все кости, ни дать ни взять изнуренная страданиями за весь род людской богородица.
И скользящий мимо меня взгляд. И робкий взгляд жены: «Ради бога, Коля!»
— Налить?.. — со вздохом, словно с места на место перевалила тяжкую глыбу, спросила жена.
— Налей.
— Отец!.. — неожиданно с чистым звоном в голосе произнесла Вера.
Полная рука жены, протянувшаяся за чашкой, дрогнула.
— Отец! Ты кругом меня обворовал, не воруй последнее.
— Верочка… Ну что я тебе говорила?
— Мама, ты все уступаешь, а я уж к стенке прижата, отступать мне некуда.
Куда девалась непробиваемая пустота в глазах — сухие, синие, горячие, и лицо медное, чеканное. Не смиренница — страстотерпица, от такой покорности не жди.
— Я тебя обворовал? — спросил я. — Может, признаешься: сама себя раба бьет.
— За свое я сполна ответила. Не бей лежачую!
— Ох, Вера, Вера, сук под собой рубишь, — пробормотала мать.
Между нами назрела война. Нам крайне нужно поговорить без крика, без слез. Я хочу глядеть ей в глаза, я хочу слышать ее возражения.
В прошлом году Вера преподнесла нам новенькое.
Я давно уже с бессильным страхом ждал, что от жизни в барачной клетушке, от пьянства мужа и его побоев она рано или поздно свихнется. Я боялся, что она сама начнет пить горькую.
Нет, пить она не начала, а стала баптисткой. Дочь учителя, выросшая в сугубо атеистической семье, любившая когда-то книги, хорошо знавшая, что человек произошел от обезьяны, а не от Адама, и что души праведников не уносятся в небо.
В городе Карасино было два Дворца культуры и ни одной действующей церкви. Ту старую, что когда-то верно служила селу Карасино, закрыли еще где-то в тридцатом при торжественном сбрасывании колоколов. О баптистах же здесь прежде и слыхом не слыхали. Они тихо выплыли после войны.
Их сначала просто не замечали, а потом принялись с ними бороться — накрывали их моления, писали о них нелестно в газетах. По городу же