Северный крест. Миллер стр. 184
оружие на борт судна — все порты по рукам и ногам связаны международными запрещающими соглашениями. Была ещё бредовая идея купить собственный пароход, но она оказалась невыполнима — у нас не было таких денег. — Миллер неожиданно вздохнул, развёл руки в стороны, словно бы иллюстрируя этим беспомощным движением ситуацию. — А потом оказалось, что и помощь наша здорово запоздала: летом тридцатого года от того восстания остались лишь одни воспоминания.
— Такие люди, как братья Стульба, вам известны?
— Они приходили ко мне в тридцать третьем либо в тридцать четвёртом году, точно не помню...
— Что вы о них можете сказать?
— Обыкновенные авантюристы. Как и Маслов.
— Что они у вас просили?
— То же, что и все, — денег.
— Что вы им пообещали?
— Перебросить несколько боевых групп в Петербургскую губернию, чтобы поднять там восстание.
— Петербургской губернии уже нет — есть Ленинградская область.
— Всё равно, — равнодушным, недрогнувшим голосом произнёс Миллер — он уже устал.
Когда Миллеру наконец принесли в камеру стопку желтоватой, выцветшей от времени бумаги, ручку со скрипучим стальным пером «рондо» и школьную чернильницу-непроливашку, он немедленно уселся за стол и написал многостраничную записку «Повстанческая работа в России», куда включил все сведения, известные ему, о попытках поднять восстание в стране Советов. (Эта записка ныне хранится в Центральном архиве ФСБ России. — Прим. авт.).
Потом, в том же октябре тридцать седьмого года, он послал наркому внутренних дел СССР Ежову пространное письмо, в котором предложил «открыть новую эру возвращения эмигрантов домой», пытался уверить «Ёжика» в том, что если объединить его, генерала Миллера, усилия с усилиями генерала Кутепова (Миллер почему-то верил, что генерал Кутепов жив), то этого будет вполне достаточно, чтобы люди начали возвращаться в Россию и прекратили всякую враждебную деятельность по отношению к СССР.
В частности, он написал: «Если бы нам дана была возможность лично убедиться объездом обоим вместе (Миллер имел в виду себя и генерала Кутепова) хотя бы части населения страны в том, что оно довольно установившимся порядком в области экономической и общегосударственно-административной и что оно не стремится в массе к перемене власти и общегосударственного порядка, одним словом, что существующее положение отвечает «воле народа», то наш долг был бы об этом сообщить эмиграции, дабы открыть новую эру возвращения русских людей в Россию, население которой получило наконец-то такое правительство и такое государственное устройство, которое его удовлетворяет и соответствует улучшению его благосостояния.
Но нужны по крайней мере 2 голоса — Кутепова и мой, чтобы эмиграция хотя бы непредубеждённо поверила или по крайней мере прислушалась и задумалась бы о дальнейшем.
А там уже будет зависеть от Советского правительства — дать желающим возможность вернуться, послать своих «ходоков» и вообще поставить возвращающихся в такие условия жизни, чтобы они не противоречили нашим заявлениям.
Тогда вопрос о русской эмиграции ликвидируется сам собой в течение нескольких лет, а вопрос о необходимости борьбы и взаимоуничтожения русских людей отпадёт для большинства эмиграции тотчас же в самое ближайшее время».
Ни записка о повстанческой работе, ни письмо Миллера наркому Ежову следователя Власова не удовлетворили, он поморщился недовольно:
— Это не то, совсем не то...
Записку о повстанческой работе он вернул Миллеру:
— Поработайте ещё, тут нет ничего путного, а письмо... —