Щорс стр. 52
там потрескивали одиночные выстрелы.
Щорс направился к переднему краю оборонительной полосы. Навстречу ему вышла группа командиров-богунцев. Кто-то заметил, что поле обстреливается. Щорс не обратил на это внимания.
Он проходил мимо окапывающихся красноармейцев, здоровался, называя некоторых по имени. Он был весел и шутил.
Красноармейцы говорили:
— Вы бы, товарищ начдив, побереглись. Тут пули, как пчелки, летают.
Щорс смеялся:
— Разве пуля меня возьмет? Меня только снарядом можно ухлопать.
Щорс шел дальше, а красноармейцы говорили:
— Щорс с нами, теперь Петлюре капут.
С некоторыми знакомыми богунцами Щорс беседовал, присаживаясь около них на корточки.
— Ну, как жизнь идет? — спрашивал он.
— В порядке, товарищ начдив. Сапоги вот получены, все обулись.
— Все ли?
— До единого. Прокопенко только наш поверх сапог лапти еще навязывает.
Прокопенко лежал рядом. Длинные ноги его, действительно, поверх новых сапог были обуты в старые лапти.
— Бережешь? — спросил Щорс.
— А как же, товарищ командир! Походы-то у нас какие! При нашей ходьбе сапогу долго не продержаться, а осенью без сапог воевать куда как плохо.
Щорс засмеялся и спросил:
— Винтовка у тебя та, что от деда получил?
— Она самая, наследственная моя.
— Хорошо бьет?
— Аккуратно.
— Не хуже, чем у деда?
— Только бы на мушку взять, товарищ командир.
Щорс хотел уже идти дальше, но Прокопенко, вдруг почему-то смутившись, покраснев, сказал:
— А у меня до вас секрет есть.
Щорс присел перед ним на корточки. Прокопенко вытащил из кармана аккуратно сложенный желтый газетный лист, на котором поперек печатных строк было написано что-то от руки крупными буквами.
— Вот я бумагу написал.
Это было заявление: «Прошу принять меня до партии большевиков. Остался я один из всего нашего семейства, пострадавшего за революцию».
Прочитав, Щорс написал карандашом: «Рекомендую», и сказал:
— Передашь председателю полкового комитета.
В тот же момент где-то далеко застрекотал пулемет. Пули ложились, поднимая гривки пыли, в нескольких шагах.
Щорс сейчас же лег, посмотрел в бинокль.
— Ловко бьет, гад, — сказал он.
Петлюровский пулеметчик стрелял с крыши сарая, стоявшего на краю хутора. В бинокль было видно мерцание огня.
— Сколько тебе нужно снарядов, чтобы снять его? — спросил Щорс, обращаясь к лежавшему рядом командиру батареи, и, не ожидая ответа, сказал:
— А ну, посмотрим, жарь!
Командир батареи, пригнувшись, побежал к бугру. Телефонисты потянули за ним провод.
Щорс не отрывал глаз от бинокля. Солнце уже остывало, краснело, никло к горизонту. Стайка перепелок тяжело, со свистом поднялась из жнивья и полетела низко над золотисто-розовым полем в сторону хутора. Петлюровский пулеметчик, выпустив очередь, замолк на минуту и застрочил опять. Пули поднимали пыль над жнивьем шагах в двадцати от Щорса.
— Ждут, гады, пока
стемнеет, — сказал Щорс, не отрывая глаз от бинокля, и вдруг, повернувшись, совсем другим тоном, как-то по-детски весело спросил: — А почему бы в этой степи нам не выстроить город? Что вы скажете на это, товарищ Прокопенко?
Прокопенко удивленно посмотрел на Щорса и почесал затылок.
Щорс засмеялся:
— Разве плохое место для города?
— Зачем плохое! Подходящее место.
Кто-то сказал:
— Товарищ Щорс шутит.
Щорс покачал головой:
— Серьезно говорю, товарищи. Я подумал сейчас: сколько за этот год выросло в дивизии прекраснейших людей! Честное слово, мне жалко будет расставаться с ними после окончания гражданской войны. И зачем? Почему бы нам всем не остаться вместе, не