Сильна как смерть стр. 3
гимнастикой, — сказала она после рукопожатия.
— Да, я распустил хвост, как павлин, а вы застали меня врасплох, — отвечал он.
— В швейцарской никого не было, — со смехом продолжала она, — а так как я знаю, что в это время вы всегда одни, я и вошла без доклада.
Он смотрел на нее.
— Как вы хороши, черт побери! И что за шик!
— Да на мне новое платье. Недурно? Как вы находите?
— Прелестно! И как гармонично! Да, ничего не скажешь: сейчас знают толк в оттенках.
Он ходил вокруг нее, пробовал ткань на ощупь, кончиками пальцев меняя расположение складок, как человек, который разбирается в женских туалетах не хуже дамского портного: его художественное воображение, его атлетическая сила всю жизнь служили ему для того, чтобы с помощью тончайшего кончика кисти рассказывать зрителю об изменчивых, изысканных модах, раскрывать женскую грациозность, таящуюся и запрятанную то в бархатную или шелковую кольчугу, то под снегом кружев.
— Очень удачно. Очень вам идет, — наконец объявил он.
Она не мешала ему любоваться ею и радовалась, что она хороша и что нравится ему.
Уже не первой молодости, но все еще красивая, не слишком высокая, полноватая, но свежая благодаря тому блеску, который придает телу сорокалетней женщины сочную зрелость, она напоминала одну из тех роз, которые распускаются бесконечно долго, до тех пор, пока, наконец, не расцветут чересчур пышно — тогда они облетают за один час.
Эта миловидная блондинка сохранила юную, живую грацию парижанок, которые никогда не стареют, которые обладают поразительной жизненной силой, неисчерпаемым запасом сопротивляемости и которые, заботясь прежде всего о своем теле и оберегая свое здоровье, в течение двадцати лет остаются все такими же, нестареющими и торжествующими.
— А почему меня не целуют? — подняв вуаль, спросила она.
— Я курил, — отвечал он.
— Фу! — воскликнула она, но протянула губы:
— Что ж поделаешь!
И уста их встретились.
Он взял у нее зонтик и снял с нее весенний жакет проворными, уверенными движениями, привычными к этим интимным действиям. Когда же она уселась на диван, он участливо спросил:
— У вашего мужа все благополучно?
— Превосходно! Сейчас он должен выступать в Палате.
— А-а! О чем же это?
— Разумеется, либо о свекле, либо о репейном масле, — о чем же еще?
Ее муж, граф де Гильруа, депутат от Эры, стал в свое время специалистом по всем вопросам сельского хозяйства.
Графиня, заметив в одном углу эскиз, которого она еще не видела, подошла к нему и спросила:
— Что это?
— Это я начал пастель — портрет княгини де Понтев.
— Вот что, — серьезно сказала она, — если вы опять возьметесь за женские портреты, я
закрою вашу мастерскую. Знаю я, к чему приводит такая работа.
— Э! Второй портрет Ани мне не написать! — возразил он.
— Надеюсь!
Она рассматривала начатую пастель как женщина, которая разбирается в вопросах искусства. Она отошла подальше, снова приблизилась, щитком приложила руку ко лбу, отыскала место, откуда эскиз был освещен лучше всего, и наконец объявила, что довольна картиной.
— Очень хорошо. Вам превосходно удается пастель. Он был польщен.
— Вы так думаете? — спросил он негромко.
— Ну да, это ведь тонкое искусство, которое требует большого вкуса. Это не для мазил.
Уже двенадцать лет она развивала в нем склонность к изысканному искусству, боролась с его порывами вернуться