Синдром Петрушки стр. 384
реке, холмилось и бурлило тяжелыми валами облаков.
Лишь группка японцев с экскурсоводом, поводящим маленькой рукой окрест, да несколько старательных парочек, решивших выжать из своей внесезонной поездки в Злату Прагу максимум полезных сведений и видов для семейного фотоальбома, блуждали от одного складня с поделками к другому и фотографировались на фоне статуй.
Все мерзнут: художники со своими мольбертами и брезентовыми стульчиками, Иржи со своим топорным гитаристом; да еще, судя по звукам, на середине моста под многострадальным Яном Непомуцким отчаянно наяривает озябший Хонза со своим электронным джаз-бандом.
Каждый греется, как может: хоть костер разводи… Ничего, ребята, прошла голодная зима, и эта ветреная весна минует, и для нашей бранжи вот-вот распахнутся летние поляны, полные медовой кашки и питательных ягод на денежных кустах…
Дойдя до Хонзы, он остановился у парапета напротив.
Между ними как раз проходила японская группа, и горе-музыкант, схватив из-под ног детский бубен, заколотил в него, мотая башкой с пучком рыжих крученых косиц на макушке, упоенно отверзая белозубую пасть. Кто-то, особо жалостливый, проходя, бросил ему в картонку пару крон.
Петя дождался паузы и улыбнулся парню, и тот помахал в ответ…
Нет, Хонза – человек деликатный. Сейчас он не станет просить «показать класс!», уж сейчас-то он не станет наступать на больное; все знают, какая у Пети беда стряслась: его гениальную куклу, эту Эллис – почти человека, почти настоящую женщину, не отличишь! – какие-то мерзавцы украли прямо из ночного клуба, где он с ней выступал… Говорят, и полиция не нашла. Провалилась кукла сквозь землю. Иржи утверждает, что всплыть она может и в Америке, или еще где подальше, в какой-нибудь частной коллекции… Жаль Петю… Вон, стоит, рассеянно улыбаясь, будто ничего не произошло, странный человек…
А тот уже опаздывал к Тонде, с которым они уговорились встретиться у магистрата… но почему-то все стоял тут на мосту, на студеном ветру, улыбаясь многострадальному Хонзе. Подошел ближе, глянул в картонную коробку: так
и есть – гроши. Нич тожные гроши…
– Давай! – Он подбородком показал на магнитофон. Странно еще, как тут работает электроника, в такой собачий холод.
Парень широко открыл глаза и замотал башкой:
– Петя? Нет… ты что? Не-е-ет…
– Давай, давай,… – кивнул тот, скидывая рюкзак с плеча, куртку, оставаясь лишь в свитере и джинсах на резком весеннем ветру. – Покажем класс… – и подмигнул, закатывая рукава, мгновенно хищно подобравшись, даже ростом становясь выше.
И, уже не споря, Хонза наклонился, быстро отсчитал номера записей и нажал на кнопку.
…«Минорный свинг» Джанго Рейнхардта улыбнулся на ветру, прочистил горло шершавым кашлем смычка по струнам, откликнулся крепкой шуточкой толстяка-контрабаса, канул в глубокую паузу, предвкушая великолепное терпкое восхождение гитарных синкоп…
Опустив голову, он простоял все вступление, будто музыка не имела к нему ни малейшего отношения. Но с первыми взмывами скрипки машинально, с отсутствующим расслабленным видом сделал три шажка влево…три шажка вправо… подхватил на руки чье-то воздушное тело, и вдруг: …пошли-пошли-пошли, моя крошка, – нога к ноге, вправо-влево, вправо-влево: тара-рара-рури-рира-а-а… резко, всем корпусом – резче, резче! Оп! – перехват! И снова оп! – перехват… Тара-рара-рури-рира-а-а… И – вихревой ошеломительный взмыв отчаянной скрипки: «Джи-джу-джа-джу-джа-а-а-а!»…
…Как всегда, при первых же звуках свинга – будто по волшебству – вокруг него стала собираться публика. Вернулись японцы, сбежались все парочки,