Синий город на Садовой стр. 78
наскипидаренная … … … .
Вертлявого оратора унесло в угол потоком воздуха и хохотом слесарей и водителей. Над трибуной клубилась пыль.
– Милиция-а-а! – верещала секретарша директора.
– Зови, зови милицию, – добродушно согласился папа Штурман. – У меня, между прочим, неприкосновенность, я депутат горсовета…
Потом Борис показывал Феде газету-многотиражку, издававшуюся в автохозяйстве. Там была статья с очень длинным названием: "Александр Македонский тоже был неплохим бригадиром, но зачем же трибуны ломать?" Впрочем, упрек за трибуну был единственный в этой статье. В основном же позиция бригадира Штурмана признавалась обоснованной, а чиновники из аппарата подвергались всяческой критике.
Трибуну папа Штурман починил. Подумаешь, работа! Он был мастер на все руки. И Борис научился у него многому. Недаром Федя многократно говорил Оле:
– Вот приедет Борис, он тут у нас все наладит…
Борис прибежал утром, когда Федя и Степка еле продрали глаза. Степка завизжал и облапил Борьку за шею.
– Спасите, душат! – сказал Борис. – Ты чем это мне пузо царапаешь, террорист?
– Это пряжка! У меня день рождения был, Федя подарил от него и от тебя. Правильно?
– Само собой, – подтвердил Борис, потирая под белой футболкой живот. – А я тебе еще один подарок привез. Вот… – Он полез в карман на новеньких, еще хрустящих шортах из серой плащевой ткани. И вытащил пластмассовый пистолет. Щелк – из ствола выскочила клоунская головка, закачалась на пружинке.
Степка опять взвизгнул. И умчался хвастаться подарком.
– Наплавался, значит, – сказал Федя Борису. – Ну и как?
– Интересно. Столько всего насмотрелись, даже каша в голове. Здорово… Только потом уже домой хотелось… И погода еще фиговая, от Ленинграда до Ульяновска – везде холод. И в Москве дожди. А сюда приехали – будто Африка. Первый раз оделся по-летнему, как нормальный человек…
– А я тут ни разу не искупался даже. Мать говорит: вот приедет Борис, тогда пожалуйста… Тебе полное доверие.
– Степку отведем и махнем! Ага?
– Ладно. Только…
– Что? – Борис чутко уловил Федину нерешительность.
А дело в том, что с утра должны были Федя и Нилка прийти к Оле и приводить в порядок лабораторию.
Борис глянул из-под ресниц. И сказал безошибочно:
– Чегой-то царапает твою грешную душу, дядя Федор. Раскалывайся…
– Ничего не царапает! Познакомился я тут… с одними людьми. Дело затеяли.
Ну и поведал все Борису, сердясь на себя за непонятное смущение и виноватость и понимая, что Борис все его чувства и мысли читает как на белом листе.
Но он же был замечательный, лучший на свете человек, Борька Штурман! Он поскреб щетинистую макушку и сказал с нарочитой опаской:
– А меня-то возьмут в эту компанию? Я тоже кином интересуюсь…
– На тебя там вся надежда, – с хмурой озабоченностью сообщил Федя. – Потому что никто не может ни молоток толком держать, ни паяльник. А работы всякой во сколько…
– Эх, рабо-ота… – протянул Борис на мотив "Эх, дороги, пыль да туман…".
Федя спрятал за деловитостью недавнее смущение:
– Кстати, у Ольги в школе можно будет для тебя справку выбить, что отработал практику на киносъемке. Сейчас ведь где угодно можно отрабатывать. Это чтобы тебе не вкалывать в августе на опытном участке… А то прогулял июньские трудовые дела в родной школе, турист несчастный!
Борис вдруг сказал. Строго так:
– Ты мне зубы, Феденька, не заговаривай. Боюсь