Синий треугольник стр. 74
Надпись под белым отстиранным кругом опять была другая! И желто-зеленые буквы теперь не просто поменялись местами. Некоторые сделались иными: SERAFIMA.
Конечно, я ничего не сказал. Просто стало радостнее на душе. А Ерошка, видимо, ничего не заметил. Выбрался из воды. Кузнечики с кроссовок прыснули в траву.
— Никуда не денетесь, — вслед им сказал Ерошка. Стал натягивать кроссовки. Поморщился, ойкнул.
— Что такое? — сразу испугался я.
— Да так… Наколол где-то…
— Покажи!
На белой отмытой ступне был черный след укола с розовой припухлостью вокруг.
— Еще не легче!
Не хватало какого-нибудь заражения!
Средство было пока одно: я нашел на берегу подорожник, намочил, приклеил к Ерошкиной ноге. Растоптанная «лёпа» наделась на ступню без сопротивления. Но сможет ли он идти?
…Сразу скажу: никаких дурных последствий эта Ерошкина ранка не принесла. Но какое-то время я нес Ерошку на плечах, потому что ступать ему было больно — морщился и сопел.
Конечно, он сперва побрыкался:
— Ну, чего это я поеду на тебе, как детсадовское дитя! Я тяжелый!
Но я сгреб его и закинул себе на шею.
— Тоже мне тяжесть. Три кило макарон… — Не разуваясь, перешел ручей и резво зашагал через луг. Ромашки и колокольчики захлестали по мокрым штанинам. Солнце стало белым и жарко светило мне в левую щеку.
Ерошка, смирившись с ролью «детсадовского всадника», сперва молча побалтывал ногами. Потом хихикнул:
— А что тяжелее? Три кило макарон или три кило чугуна?
— Старая шуточка, — сказал я.
— Старая, а ответа никто не знает. Думаешь, одинаковая тяжесть?
— А разве нет?— А вот и нет. Три кило чугуна тяжелее.
— С чего ты взял?
— А конечно! Вот урони себе на ногу макароны и чугун одинакового веса! Сразу убедишься.
— Спасибо за совет. Хорошо, что на ногу, а не на голову… Он хихикнул опять. Привычно так, будто в прежние времена. Потом озаботился:
— Тебе не очень тяжело?
— Мне совсем не тяжело, — соврал я, стараясь дышать ровно.
— А то, может, спустишь меня? Нога уже не болит…
— Сиди, не ерепенься. А то спущу и… дам тума`ка.
Он обрадованно фыркнул:
— Надо говорить «тумака`»!
— Ты же сам говорил «тума`ка»!
— Это раньше. А теперь…
— А что теперь?
— Подожди, — отозвался Ерошка рассеянно. И примолк.
Мы наконец вышли к луговой дороге. Передохнули, присев на валявшуюся у обочины шину самосвала. Потом я снова преодолел Ерошкино (не очень энергичное) брыканье и посадил его на плечи. Поскольку мы не знали, в какую сторону идти, я пошел так, чтобы солнце светило в спину.
Ерошка вдруг сказал сбивчиво:
— Па… послушай, дядя Слава. Я стихи досочинил. Те, про макаку.
— В самом деле? Когда досочинил? Сейчас?
— Нуда…
— Читай давай, — велел я.
Он смущенно попыхтел у меня над головой и заговорил. Без выражения, но внятно:
Заведу себе собаку,
Дам ей имя Макака`
И совсем ни разу даже
Я не дам ей тумака,
Никогда.
Пусть она на кошек лает,
За штаны меня хватает,
Все же на своем веку
Никогда я, никогда я
Не обижу Макаку`.
Ни за что…
— Да… — сказал