Широкое течение стр. 160
гудки машин, шипение покрышек по асфальту, говор и смех празднично настроенных, нарядных и оживленных людей. Антон и Люся были вовлечены людским потоком в самую стремнину улицы.
Пересекая площадь Маяковского, они увидели вдали на углу дома гипсовую фигуру девушки; сумрак скрадывал не совсем изящные ее формы, даже серп и молот, нелепо вложенный в ее руку скульптором, не был заметен. Сейчас создавалось впечатление, что она летит ввысь, тянется до звезды, крупной и яркой, горевшей над площадью Пушкина.
Разнообразные звуки жизни вечерней улицы точно вихрем овевали Люсю. Ей нравилось идти рядом с Антоном, спокойным, сильным, улыбающимся, и она без умолку болтала, острила, влюбленно заглядывала ему в лицо.
— Люблю Москву до самого последнего закоулочка!.. Видите, красный венчик зажегся в небе? Это на шпиле высотного дома на Смоленской. — Помолчав немного, она спросила тем же тоном: — Кто эта девушка, с которой вы разговаривали, когда я подошла к вам? Она похожа на амазонку, смелая, горячая, будто только что спрыгнула с коня после стремительной скачки.
— Да, — согласился Антон неохотно, — красивая… Она фрезеровщица.
На площади Пушкина они свернули налево, в сквер. Возвышаясь над молодыми, окружавшими памятник липами, поэт стоял, печально склонив голову, как бы прислушиваясь к веселому говору людей. За спиной его рвались вверх упругие струи фонтанов; переливаясь через края огромной вазы, ниспадали в бассейн тяжелые, шелковые ленты воды, пронизанные розовыми, зелеными, фиолетовыми лучами.
Люся подвела Антона к бассейну, дуновение ветра заносило в лицо прохладную водяную пыль. Она вспомнила фонтан во Дворце культуры… У нее тоскливо сжалось сердце. Коснувшись подбородком плеча Антона, она спросила вкрадчиво, шопотом:
— Ты еще любишь меня, Антон?
Антон не пошевелился, только лицо меняло выражение от падавших на него отсветов:
— Не поздно ли спрашивать об этом?
— Нет, не поздно. Ведь ты любил меня, ты сам говорил мне об этом.
— Когда это было — помните? Да, я любил вас…
— Большая любовь не проходит…
— Прошла, Люся, — помедлив,
признался он. — Вы принесли мне много огорчений тогда, много боли… Но спасибо вам, Люся, за то, что вы заставили меня обозлиться на себя…
Люся отстранилась от него, произнесла с раскаянием:
— Тогда я была девчонкой, ничего не знала, не видела… — И, не находя отклика в нем, она поникла, сжалась и прошептала: — Не любит… — Повернулась и медленно побрела прочь, вышла из сквера и затерялась в толпе.
Последние два месяца комплексной бригадой руководил Константин Антипов; он знакомил Антона с вновь поступившими предложениями. Заявок было много, среди них попадались дельные, глубоко продуманные, были и пустячные, технически безграмотные. Антипов сказал, что Олег Дарьин придумал интересную комбинацию своей поковки, но предложение подал прямо в общецеховую бригаду, Семиёнову.
Антипов выглядел обеспокоенным чем-то, говорил торопливым и изредка срывающимся голосом, стараясь не смотреть Антону в глаза. Только тут Антон заметил и отчетливо осознал, что технолог сильно изменился, казалось, он давно забыл о своей солидности и покровительственно-небрежном тоне в обращении с товарищами. Сбросив с себя несвойственную ему личину, он стал более естественным, движения выдавали юношескую, непосредственную порывистость, горячность. От его прежнего облика сохранилась лишь ровная ниточка пробора, разделявшая волосы; даже курточку со вставной кокеткой надевал редко. Зато взгляд его сделался каким-то растерянным и печальным. Часто, обрывая шаг, он внезапно