Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней стр. 2
что искрятся в ткани времени, эти свидетельства наилучших традиций человеческой мысли, побуждающие сознание к самопреодолению в борьбе за собственные возможности и оставившие после себя лишь ностальгию по былому могуществу (сколь безграничен простор для взаимопроникновения снов и реальности!) – словно по наитию, первые сюрреалисты вновь нашли им применение и замену, открыв и освоив методы автоматического письма и гипнотического транса, и тем самым обновив язык, в котором, цитируя Бретона, «слова занимаются любовью». Им казалось, что после этих опытов, где язык – это (прежде всего, прежде любой практической потребности в общении) свободная игра мысли самой с собой и с формируемой ею картиной мира, после этого поистине чарующего – и каждый раз воспроизводимого! – мгновения, человеческий разум непременно должен стремиться к совершенно другому миропорядку, не имеющему ничего общего с повсеместно навязываемой рассудочностью, и участвовать в коллективном создании иной, наконец‑то увлекательной жизни в обществе с радикально преобразованными нравами…
Столь обширные задачи сюрреализма заявлены – причём с довольно дерзким вызовом – в названии журнала «Сюрреалистическая революция», который вышел в конце 1924 года, несколько недель спустя после публикации первого «Манифеста сюрреализма» Андре Бретона. Действительно, необходимо произвести коренной переворот в вековых шаблонах западного мышления, а для этого нужно исследовать ресурсы воображения и сновидений и в водовороте повседневной жизни чутко реагировать на зов случая, бунта и самых что ни на есть подрывных желаний. В слове «революция» есть слово «грёза» 1 , и сюрреалист Мишель Лейрис полагал, что революция может стать «разрешением любой грёзы». Эта сюрреалистическая революция начала искать свой путь, ещё не зная о жестоких разочарованиях, которые до сих пор приносила ей история, о возможностях сотрудничества с революционными (а по большей части псевдореволюционными) течениями, причисляющими себя то к марксизму (к ленинистской его версии), то – как и сегодня – к традициям анархистского движения, и в первую очередь эта революция стремилась свершиться в борьбе с западной цивилизацией, с её зашоренной всеподавляющей логикой и с её религией (ведь разве христианство – а впрочем, и любая другая религия, будь то вера в Аллаха, Кришну, Будду или Доллар, – не яд для духа?). В отличие от остальных современников, которых заметно обтесала господствующая буржуазная мысль, сюрреалисты укрепляют свои связи со всем, что ей противоречит: c творчеством умалишённых, с так называемым примитивным мировоззрением народов Океании, с полиморфными детскими расстройствами, впервые описанными в работах по психоанализу, с алхимическим учением об аналогиях, с кощунственным эротизмом маркиза де Сада и конечно же с интригующими трудами Изидора Дюкасса, графа Лотреамона… И для них эти связи – вовсе не повод для пустых разглагольствований, а осязаемые рычаги, позволяющие подрывать существующие устои и множить разломы в антропологической конструкции, которой, как очередной Бастилии, суждено превратиться в развалины.
В «Стихотворениях» Дюкасса, в этом вступлении к книге, которая так и не увидит свет, есть две короткие и хлёсткие фразы, ставшие для сюрреалистов своего рода манифестом: «Поэзия должна твориться всеми. А не одиночками». Показывая, что поэзия – это общественное достояние, принадлежащее любому, кто только захочет прислушаться к своему подсознанию и предпочтёт его «автоматическое послание» (Бретон) вздору разной степени серьёзности, наводняющему жизнь добропорядочных граждан, сюрреализм таким образом предлагает средства радикального разрушения общепринятых условностей. Если Рене Декарт оправдывал приписываемое разуму всесилие