Шкаф стр. 2
и встревожился. Меня кольнула мысль о сутенере. Но у меня пудовые кулаки и широкие плечи. «Посмотрим, чья возьмет», — подумал я.
Я ждал, напрягая слух и внимание. За дверями кто-то двигался, ходил, ходил осторожно, почти бесшумно. Потом открылась еще какая-то дверь, и мне показалось, что я отчетливо слышу тихие-тихие голоса.
Она появилась, держа в руке зажженную свечу.
— Можешь войти, — сказала она.
Это «ты» означало, что она вступает во владение собственностью.
Я вошел и, пройдя столовую, в которой явно никогда не обедали, очутился в обычной комнате проститутки, меблированной комнате с репсовыми шторами и с пунцовым шелковым покрывалом, напоминающим шкуру леопарда, — до того оно пестрит какими-то подозрительными пятнами.
— Располагайся со всеми удобствами, котик, — произнесла она.
Я недоверчиво оглядывал комнату, в которой ничто, однако, не вызвало у меня беспокойства.
Она быстро разделась и легла в постель, а я еще не успел снять пальто. Она расхохоталась.
— Что это с тобой? Никак в соляной столб превратился? Ну-ну, поторапливайся!
Я лег рядом с ней.
Пять минут спустя мной овладело безумное желание одеться и уйти. Но та мучительная тоска, которая напала на меня дома, удерживала меня, отнимала все силы, я не мог пошевелиться — и остался, несмотря на то, что меня охватило отвращение к этому ложу, предназначенному для
общего пользования. Чувственное очарование, которое почудилось мне в этой твари при свете театральных люстр, исчезло, и теперь, прижавшись ко мне, лежала всего-навсего вульгарная девка, такая же, как все девки на свете, девка, поцелуи которой — равнодушные, входившие в круг ее обязанностей — отдавали чесноком.
Я заговорил с нею.
— Давно ты здесь живешь? — спросил я.
— Пятнадцатого января исполнилось уже полгода.
— А раньше где ты жила?
— На улице Клозель. Но привратница делала мне всякие гадости, и только меня там и видели.
И она начала рассказывать мне бесконечную историю о том, как привратница распускала о ней сплетни.
Вдруг я услышал, что совсем рядом с нами кто-то шевелится. Сперва послышался вздох, потом легкий, но явственно различимый шорох, словно кто-то ерзал на стуле.
Я сел на постели и спросил:
— Что это такое?
Она ответила уверенно и спокойно:
— Не волнуйся, котик, это соседка. Перегородки здесь такие тонкие, что все слышно, как будто в одной комнате. Такие паршивые эти закутки! Стены прямо картонные!
Мне до того было лень вставать, что я нырнул под одеяло, и мы снова принялись болтать. Подстрекаемый дурацким любопытством, которое заставляет всех мужчин расспрашивать этих тварей об их первом приключении и вызывает желание поднять занавес над их первым грехопадением словно затем, чтобы найти в них далекий отзвук былой невинности и, быть может, полюбить в них ту женщину, которая промелькнет в этом быстролетном воспоминании, вызванном разговором об их прежней чистоте и целомудрии, я засыпал девицу вопросами об ее первых любовниках.
Я знал, что она будет лгать. Не беда! Быть может, в этом нагромождении лжи я обнаружу что-то искреннее и трогательное.
— Ну, говори, кто он был?
— Барин; он у нас все на лодке катался.
— Ага! Ну, рассказывай, рассказывай дальше. Где ты жила?
— В Аржантейле.
— И что же ты там делала?
— Служила в ресторане.
— В каком?
— В «Сухопутном моряке». А ты его знаешь?
— Как не знать! Это