Скучно без Сахарова стр. 2

СССР об опасности развертывания системы стратегической противоракетной обороны (ПРО — как актуально звучит эта аббревиатура сегодня!). Именно отсутствие какой-либо реакции на это обращение побудило Андрея Дмитриевича написать свои знаменитые “Размышления…” и запустить их в самиздат с очевидным ожиданием последующей публикации за рубежом. (“Я решил обратиться к тем, кто меня слушает”, — так пояснил Сахаров Л.В.Альтшулеру — своему коллеге по атомному проекту и моему отцу — этот свой столь неординарный для советского человека, а для сверхсекретного ядерного физика в особенности, шаг.)

Остановлюсь подробнее на картине эпохи, представленной в книге, и на “объяснении Сахарова”.

Первая часть “Из царской России в царство советской физики” уже одним названием (“царство советской физики”) показывает ограниченность популярного теперь исторического взгляда, однозначно негативного в отношении всего, что случилось в нашей стране после 17-го года. Книга исторична, автор дает возможность читателю взглянуть на эпоху не из современного “прекрасного далека”, а глазами участников событий и живых свидетелей. Следует отметить в этой связи умеренное, но точное цитирование. И то, что казалось далеким, неожиданно становится близким и актуальным.

История семьи Сахарова вплетается в эпоху. “Знакомым семьи был писатель Боборыкин, который ввел само слово интеллигенция” (с.41), дед Сахарова переписывался с Короленко, участвовал в выпуске сборника “Против смертной казни”, в котором был опубликован также

и рассказ Льва Толстого “Божеское и человеческое”, Александр Гольденвейзер, муж старшей сестры матери Сахарова и крестный его отец, близко знал Толстого, написал в 1923 г. о нем книгу. “Поэтому, когда Андрей читал в детстве Толстого — “с обсуждением почти каждой страницы с бабушкой” и видел в бабушкиной комнате его статуэтку, для него это был не просто великий русский писатель” (с.41, здесь курсивом автор выделяет слова самого Сахарова). Отец Сахарова занимался в лаборатории П.Н.Лебедева (именем которого назван ФИАН) вплоть до его ухода из Московского университета. Книга кратко прослеживает цепочку драматических событий: смерть Толстого, повлекшая студенческие беспорядки в университете, расправа властей, в том числе с руководством университета, добровольная подача в отставку Лебедева и многих других преподавателей, не пожелавших предать коллег. Лебедев был очень далек от политики, крайне скептически относился к любой общественной деятельности в России, был всецело предан науке, но тут выбора не было — закон чести. Своей отставки и закрытия лаборатории Лебедев не пережил и только поэтому не стал лауреатом Нобелевской премии по физике 1912 г.

Говоря о советском времени, автор не обходит вниманием один из самых удивительных парадоксов эпохи небывалого террора и бедствий народных — сопутствующий ей социальный оптимизм, которым “страдали” многие лучшие и честные, бывший основой мировоззрения самого Сахарова вплоть до новых времен, когда он осознал советское государство как “раковую клетку” [3, т.1, гл.11, с.230 *].

* Здесь и далее цитируется издание 1996 г.

Чрезвычайно интересно рассказана история возникновения советской физики. Высокое служение науке на фоне почти постоянного погрома — в широком смысле этого слова. Это главы “Пир во время чумы?”, “Хаос и логика чумы”, “Российская физика в разгар космополитизма”, “Ядерное оружие в мирных целях” — невероятная история о том, как бомба спасла советскую физику от “лысенкования”. На страницах книги оживают имена Георгия Гамова, Льва Ландау, Бориса Гессена, Григория Ландсберга, Сергея Вавилова, Игоря Курчатова, Виталия Хлопина, Михаила Леонтовича и,