Скунскамера стр. 23
и мама много кричит, только не на него, а на папу, потому что папа «всегда с пятницы пьяный». С Игорьком мы часто принимались обсуждать нашего Бродского. Представляли его красноармейцем, который — бух-бах — машет направо и налево шашкой, и показывали друг другу, как Бродский рубит мясо.
— Если вдруг будет война, — внушал мне Игорек, — и на нас нападут фашисты, то Бродский им всем быстро головы поотрубает.
А вот моего папу Бродский почему-то раздражал. Я думал, это потому, что Бродский был моим идеалом. Папе всегда не нравились мои кумиры: Леша Безенцов, с которым я играл в футбол, Миша Старостин, научивший меня слову «жопа», и сменившие их впоследствии Жан-Поль Сартр и Мишель Фуко.
— Ваш Бродский наверняка ворюга и проходимец, — говорил отец.
Мы сидели в буфете Кировского театра, куда меня повели посмотреть балет «Щелкунчик». Было очень скучно. Глядя сквозь темноту на освещенную сцену, где под монотонную музыку кувыркались взрослые люди, переодетые мышами, я промаялся все первое отделение. Чтобы себя развлечь, я вызывал в памяти образ Оси Бродского. А в антракте попросился в буфет. Мы ели пирожные за столом в больших креслах, и мама вспомнила, что не купила на завтра мяса, потому что у Бродского, сказала она, все закончилось.
— Бродский — ворюга, — повторил отец. — И
скоро им займется ОБХСС.
— Что такое обэхаэсэс? — спросил я.
— Знаешь, Верочка, — не обращая на меня внимания, продолжал папа, взяв двумя пальцами эклер. — Мне тут анекдот на работе рассказали. Оказывается, — ты меня слушаешь? — в Советском Союзе есть два типа евреев. Недовольные и довольные. Недовольными занимается КГБ, а довольными — ОБХСС.
— А что такое кегебе? — спросил я.
— Леня! — строго одернула отца мама. — Сколько раз я тебя просила… при ребенке… Не хватало нам еще…
— Ладно, ладно, — подбодрил себя отец. — Он все равно ничего не понял. Олухом растет. Давайте доедайте-допивайте, пора уже в зал возвращаться.
Бродский в какой-то момент действительно исчез. Его место в магазине занял веселый дядька с круглым красным лицом, напоминавшим огромный прыщ, и льняными короткими волосами.
Родители сразу же заметили исчезновение Бродского.
— Тоже в Америку уехал, лекции читать, не иначе, — саркастически прокомментировал отец за вечерним чаем.
— Почему в Америку? — с отчаянием спросил я. Я уже почувствовал, что дома на мои вопросы не отвечают, и начал бояться, что так в самом деле ничего и не узнаю, не пойму и вырасту олухом царя небесного.
— Потому, что кончается на «у»! — весело ответила мама. — И нечего тут взрослых подслушивать. Иди, давай, в комнату, поиграй.
Я встал из-за стола и пошел в комнату, где играть было не с кем, а главное не во что, сел у своего пыльного оконца и стал размышлять об Осе Бродском. Папа сказал, думал я, что он уехал в Америку читать лекции. Лекции — это, наверное, такие взрослые книги, и их теперь заставят читать Бродского. Я очень расстроился за любимого мясника. Меня самого родители усаживали за книги: я их читал, и это казалось скучным. Я подумал тогда, что такому человеку, как Ося Бродский, могли бы найти занятие и поинтересней.
Эта первая потеря отозвалась во мне тянущимся окоченелым звуком, не замолкавшим долгие годы, вплетавшимся в пыльные деревья, антенны домов, рассохшиеся скамейки и даже