Библиотека

Скунскамера стр. 30

Размер шрифта
-
+
Тема

Алена не занимается, чем ей положено, не выдает полотенца и ключи от шкафчиков, а сидит в парламенте и пишет законы? Может, оно и неправильно, но зато так смешнее, художественнее. Эти люди встряхнут нашу жизнь, перепишут историю, облачат ее в какие-нибудь новые слова, отменив старые всем уже надоевшие.

Скунскамера

В дремлющем притихшем Петербурге никогда ничего не меняется. Над головой всегда одни и те же мохнатые тучи и низкое небо. Даже уплотнительная застройка нового тысячелетия не внесла особого оживления. Вот почему нам как воздух нужны новые слова, новые обозначения знакомых вещей. Это понимают в Петербурге все, особенно местные поэты-верлибристы. Без новых слов культура Северной столицы зачахнет и околеет.

Моего приятеля художника Андрея Сикорского как-то раз на Васильевском остановил молодой человек в джинсовой куртке с довольно интеллигентным лицом, которое выражало крайнюю озабоченность.

— Вы не подскажете, где тут у вас эта… камера скунсов?

— Какая камера? — удивился Сикорский.

— Да этих, блин, скунсов. Хожу тут уже полчаса… всех спрашиваю… никто не знает. Мне дружбан… я к нему в гости приехал… сказал: сходи, типа прикольно. Только адрес не назвал… Сказал на Васильевском, поезжай, говорит — там покажут.

— Я не знаю, — растерялся Сикорский. — Даже никогда не слышал про такую.

— Ну елки-зеленые, — расстроился парень. — Ну, там скунсов показывают.

— Скунсов?

— Ну да, скунсов, типа уродов всяких… в банках.

— Так, может, это… Кунсткамера?!

— Точно! — обрадовался парень. — Скунскамера. А я перепутал.

Сикорский объяснил ему, в какую сторону идти, где свернуть, чтобы снова не потеряться, и на всякий случай рассказал, как выглядит «скунскамера». А потом двинулся к станции метро.

Осколки безмолвия

Вокруг моего девятиэтажного дома всегда чисто. Раньше здесь валялись обломки плитки. Она была плохо прилеплена к стенам и постоянно отваливалась. Чаще всего осенью во время проливных дождей. Потом строители приняли меры, и плитка отваливаться перестала.

Осколки больше пинать не придется. Они увезены, наверное, на свалку за город, а строительная пыль аккуратно выметена метлами дворников. Я возвращаюсь домой, я иду по вычищенному тротуару, выпадая из собственной биографии и из самой жизни в разлом, в разрыв, отчего всеобщее движение вдруг проступает на поверхность глупыми сценами, а все обозримое выглядит россыпью мельчайших островков, на которые природа разорвала некогда могучий континент. Поднявшись на девятый этаж, я гляжу из окон своей камеры в безвольной ярости одиночества и вижу смешные формы: здания, деревья, фонари, машины, людей.

Все торчит из земли, топорщится в утверждении. Как слова в плохо написанном тексте. Вот, мол, какие мы тут! Гляньте! Все тужится, вулканически, уродливо, вспучивается, выкручивается — почему именно тут? — выжав из-под себя жалкий, неуверенный, пытающийся утвердиться на поверхности даже не взвизг, а всписк. Ему бы, всему этому разлетевшемуся мусору, врасти обратно в землю, замереть. Так нет же. Пыль крутится с огромной быстротой, дрожит в воздухе, разлетается во все стороны.

Под землей, в метро, — люди как лепестки на мокрой ветке. Они перемещаются вверх и вниз, чередуясь с лампами-столбиками, а из торгового павильона на площади выходят низкорослые некрасивые мужчины с роскошными букетами цветов.

Всякий раз, возвращаясь домой после вечерних занятий, я встречаю возле парадной молодого белобрысого парня в закопченной кожаной куртке. Он выгуливает крошечную левретку. Собачонка мелко дрожит всем своим тельцем на ломких лапках-спичках

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.