Славка с улицы Герцена стр. 78
ступил в воду последним.
На мне были штаны с лямками – те, в которых я потом путешествовал на картофельное поле.
– Да сними ты их! – посоветовал Виталька, возникая передо мной в ореоле брызг.
– У меня под ними ничего нету…
Я врал. Под штанами были, конечно, трусики, но «самодельные», из полинялого трикотажа. Мама сшила их из своих старых рейтузов – приходилось экономить на всем. И я боялся, что сейчас увидят и захихихикают: «Девчоночьи!» По крайней мере, Виталик бы точно захихикал. Да еще уточнил бы: «Я не дразнюсь, а правду говорю…» И я начал осваивать «морской простор», не сняв штанов.
Мы изображали военные корабли.
Глубина была где-то по щиколотку, а где-то и выше колен. Опасаясь, что слишком забрызгаю штаны, я не носился по воде очертя голову, как Володька и Виталик, двигался «со средней скоростью». Объявил, что я тяжелый броненосец, а броненосцы, как известно, корабли солидные, неторопливые.
– Просто ты боишься, что за штаны дома влетит, – уточнил «правдоискатель» Виталик.
Но я боялся не этого. Думал, что придем после игры к Володьке во двор (там у нас было что-то вроде «штаба»), и он скажет: «Да не стесняйся, тут же посторонних нет. Сними их, посиди в майке, а они высохнут на заборе». И опять придется врать: мол, надо скорее домой, мама ждет… А он, Володька-то, всегда чует вранье.
В общем, сидело во мне этакое внутреннее опасение, не дававшее развивать большие скорости. Конечно, я отставал, когда надо было совершать маневры в кильватерном строю.
Играть нам никто не мешал. Прохожие огибали лужу далеко по краям, по высоким дощатым тротуарам, и на нас поглядывали без интереса. Машины проходили редко. Легковые сюда вообще не совались, а если вдруг появлялся какой-нибудь ЗИС или студебеккер, мы пережидали в сторонке, пока он с бурленьем и плеском пересечет синюю от небесного отражения и сверкающую от солнца лужу. Говорили, что налетел ураган…
Чтобы отвлечь внимание Володьки и Виталика от своей тихоходности, я предложил передохнуть и придумать для всех для нас название корабля. Написать его у каждого на груди «химическим» (то есть чернильным) карандашом. Карандашный огрызок лежал у меня в кармашке штанов.
Виталик тут же сообщил, что он будет миноносец «Стремительный». И я, обмакивая грифель в воду, вывел это длинное слово повыше Виталькиного живота.
Володька сказал, что он крейсер «Варяг». Виталик выхватил у меня карандаш:
– Дай, я напишу! Я быстрее, а то ты долго возишься!
Конечно, он быстрее! То ли тринадцать букв, то ли шесть!
Впрочем, написал он всего пять букв – кривым полукругом в широком вырезе выгоревшей Володькиной майки. Тогда я со значительным видом взял у Виталика карандаш и вывел в конце слова большой «твердый знак». А Виталику важно сказал:
– Экая у вас, сударь, чичкинская орфография…
Виталик, видимо, не понял ни одного слова (разве что «у вас»). Открыл пухлый рот, округлил похожие на черносливины глаза. Но Володька быстро сообразил:
– Все правильно. Раньше так писали, в старину.
Виталик надулся. Не любил он, когда прав кто-то другой, не он. Я протянул ему карандашик:
– А на мне напиши «Петр Великий». Был такой броненосец…
Про «Петра» я знал из рассказов отчима, он любил иногда поговорить об истории старого флота, о