Смерть С. стр. 7
время! Еще совсем не время! Нет, нельзя так и умереть в этой гнилой улочке, где монашьи силуэты спящих грифов — пока еще спящих — расселись длинными гирляндами по крышам. Он не хочет этой реальности. Он больше не согласен быть реликтом, ожидающим прихода мародеров. Он забывает о том, как долго ждал он своих убийц. Он отрицает собственную сущность, ведь она заключалась в ожидании этой минуты. Он не смог достичь Абсолюта, тогда он возжелал Смерти. И вот он дрожит, он отказывается от нее, он ее больше не хочет. А между тем, именно Смерть была его единственной любовью, именно ее он искал на ночных улицах Бомбея, именно она была настоящим мотивом всех его поступков. И вот он ее нашел, свою Смерть, с рыбьим профилем, с огромным треугольным глазом, окруженным черным мехом. Галантная Индия. Траурная Индия.
С. отказывается сдаваться. Он цепляется за грязную стену, поднимается на ноги и с запрокинутой головой, как слепой, одной рукой ища опору, а другой удерживая равновесие, движется к жилищу S.
Портрет возможного убийцы С.
Птичий профиль, птичьи когти, пестрый птичий глаз. Убийца одет на европейский манер в серый измятый хлопчатобумажный костюм с оттопыренными отворотами, с горбатым воротником, с пузырями на коленях, костюм скромного индуса из несуществующей касты. Убийца носит с незапамятных времен поплиновую рубашку цвета винного осадка, японскую рубашку из индийского хлопка, потом перепроданную в Индии. На безымянном пальце левой руки у него кольцо с цирконом, оправленным в серебро — не стерлинговое серебро, а индийское, белое, как алюминий. Он в сандалиях на босу ногу, в сандалиях из плетеной кожи, плохо выдубленной козьей кожи, дрянной кожи. Он чисто выбрит — он бреется ежедневно — в то время как его волосы, никогда не мытые, смазаны маслом с синтетическим жасминным запахом.
Есть и другие фотографии, помимо той, которая представляет С. в роли Томаса Беккета, роли, выбранной, конечно, не случайно. Например, печальное изображение, всё состоящее из правого профиля, воротника рубашки, из-под которого выглядывает край узорного кашемирового платка, четко выделяющееся на фоне стены в зернах света. Темно-русые волосы кажутся почти черными, они начесаны на виски и лоб, на римский манер. У С. шкиперская бородка, с которой спадающие усы образуют соединение как у шлема с забралом. С. снял очки, но на переносице видна еще крохотная ложбинка. Голубой глаз, который кажется темным, полон мудрости и смирения с судьбой, и губы тоже, скептические, снисходительные. И в щеках, в изгибе шеи, словно обещание конца: сигнал бедствия. На обратной стороне фотографии чья-то надпись карандашом: C. qui incerta morte periit, anno aetatis suae XXXVII. Фотография — исчезающий след за кормой. Эта, скорее всего, была сделана в промежутке между двумя поездками С. в Индию. Ибо он любил Индию, лежащую замертво, — вожделенный труп с прической от сумасшедшего кондитера, усыпанный лепестками патмы, — нераспустившийся лотос, крутящиеся каменные солнечные диски, мягкие слоновьи завитки, змеи танцующих рук. В первую поездку она подарила ему сифилис, теперь она ему дарит смерть.
Он говорил: было время, когда всё в моей жизни имело смысл, учило меня чему-то. Он говорил: я чувствовал себя в тесной связи с каждым явлением во Вселенной, я мог буквально пальцами ощутить смысл всех вещей и их