Библиотека

Снарядный голод стр. 3

Размер шрифта
-
+
Тема

были правы, каждый на своём аршине. Их раздельная честность и держала на месте десять составов: дурня или вора можно было оттащить от стрелки, а тут спорить приходилось с самим уставом. Устав стоял на путях и молчал.

Я не вмешался. Меня тут никто не знал, а чин мой на этом перроне не двигал ни единой стрелки; сунься я со своим — вышло бы ровно то, чего я всю войну не терпел в других: чужой человек решает делом чина то, чего не понимает знанием.

Мимо, оскользаясь на мокрых шпалах, тащила два узла молодая беженка, а третий, самый большой, волокла зубами за верёвку, потому что руки были заняты; узел цеплялся за рельс, она дёргала, теряла шаг. Я взял у неё этот третий и донёс до её угла, к прочему скарбу, — всего десяток шагов. Она глянула испуганно, — потом поняла, закивала, залопотала благодарное на своём западном говоре. Я кивнул и отошёл. Десяток шагов — не дело; но и стоять сложа руки перед чужой немощью, когда руки свободны, я не умею.

Паровоз опять взял свои десять вагонов, лязг прошёл по узлу, и я пошёл к коменданту — спросить, надолго ли встали и есть ли поблизости место, где можно скоротать стоянку не на этих шпалах.

Комендант, замотанный, с лицом человека, который третьи сутки не спал и не заснёт и на четвёртые, буркнул, что стоять будем до ночи, не меньше — «пока вон те не растащат», — и, узнав, что я строевой и еду в распоряжение управления, глянул короткой, без интереса, приглядкой. Про место сказал: в городе, при училище, госпиталь; там и переждать чище, чем тут, и до путей близко, кликнут.

Госпиталь. За санитарным поездом, из которого всё выносили и выносили, где-то в этой стороне лежал мой человек.

Сибиряка вынесли из-под огня своей же связкой, в ту ночь, когда мы уходили с рубежа, и вынесли, думая, что несут не жильца. Пуля взяла его низко, в бок; кровью он изошёл столько, что фельдшер, глянув, отвёл глаза. Довезли до эвакопункта, оттуда — в тыл, санитарным, и там, в тылу, его вопреки фельдшерову взгляду выходили.

Училище стояло на краю города — двухэтажное, казённое, с крашенными охрой стенами и белыми наличниками; над крыльцом ещё держалась доска с прежним, мирным именем, а под ней уже висел флаг с красным крестом. Половину классов отдали под палаты, в другой половине, слышно было, всё ещё учили — сквозь запах карболки и йодоформа пробивался откуда-то сверху ровный детский хор, тянувший урок, и это соседство — раненые внизу, таблица умножения вверху — было такое, какого не выдумаешь нарочно.

Сестра в переднике, замотанная не меньше коменданта, повела меня коридором, где на составленных вместе партах лежали те, кому не хватило коек, и на ходу, вполголоса, рассказывала своё: коек на сто, лежит сто сорок, а везут и везут, санитарным, и всякий поезд — полный, и всякий раз принять всех не могут, отбирают, кого можно ещё довезти дальше, кого класть тут. Она это говорила не жалуясь.

— Ваш-то из выздоравливающих, — сказала она, отпирая класс. — Этих мы вниз, к окну. Который день на двор просится. Значит, к жизни.

Сибиряк

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.