Собака стр. 5
злобным лаем и рычанием бросалась на дверь, скребла ее когтями.
Постепенно все стихло. Грохнул вдали последний выстрел, и наступила мертвая тишина.
- Э-ге-ге-ге-ей! - раздался вдруг чей-то победоносный крик.
- Все. Кончилось... Боже великий, прости нам грехи наши тяжкие... вздохнул дед.
...Наступило утро.
Пропел петух.
Замычала корова.
Заблеяла коза.
Закудахтали куры.
Из-за Концхоулы поднялось солнце.
Все было как обычно, и все же то утро было необычным.
Селу чего-то не хватало - незаметного, обыденного, но привычного, близкого, родного чего-то. И когда на проселочной дороге между изгородями показался Аслан Тавберидзе с топором на плече и за ним вприпрыжку не бежал его вислоухий
Тузик, я понял: этой неотъемлемой частью, этой плотью от плоти и кровью от крови села была собака - обыкновенная сельская дворняжка.
Утро 24 августа 1943 года в моем селе наступило без собаки...
...Весь день наша Собака не выходила за калитку, не ела, не лаяла. Она лежала у ног деда с закрытыми глазами и вытянутыми лапами. Если б не равномерно вздымавшийся и опускавшийся живот, Собаку можно было принять за мертвую.
- Ну, как она? - спросил я деда.
- Переживает вчерашнюю ночь, - ответил он. - Ничего, скоро все забудет. - Он погладил Собаку. Она не шелохнулась.
Под вечер опять появился подвыпивший Бадриа.
- Добрый вечер, Спиридон! - поздоровался он.
- Здравствуй, Бадриа! - ответил дед, но по двор гостя не пригласил.
- Спиридон! - начал Бадриа смущенно. - Народ... того... недоволен... Во дворе Спиридона, говорят, вчера не было стрельбы...
- А что, разве кончилась война? Или вернулся мой Арсен? Или вчера была новогодняя ночь? В честь чего бы мне стрелять? - спросил дед.
- Спиридон, не обижай село ради собаки... Убей пса. У нас ведь собаки были не хуже твоей. Или ты один нашелся такой добрый?
- Нет, Бадриа, не бывать тому, чтобы у моего гроба не выла собака!
- Смотри, Спиридон! Не дай бог, но если пес взбесится и покусает моих детей, спалю твой дом и тебя заодно! - пригрозил Бадриа и ушел, пошатываясь.
Было уже темно, но я заметил, как побледнел дед.
- Бадриа! - крикнул он.
Бадриа обернулся.
- Слушай меня, сопляк! Придержи-ка язык и будь осторожен, иначе погрею я свои старые кости на пепелище твоего дома! Понял?
Не знаю, что подумал остолбеневший Бадриа, но будь на его месте я, в ту ночь не сомкнул бы глаз: всем было известно, что слово деда никогда не расходилось с делом.
...Было около полуночи, когда в дальнем конце нашего двора раздались подряд два выстрела. За ним последовал жалобно-злобный лай Собаки. Вскочив с постели, я схватил ружье и помчался к месту выстрелов. Кто-то быстро продирался сквозь кусты. Потом я услышал шаги убегавшего человека.
Собака лежала у плетня и тихо скулила. Я взял ее на руки и бегом вернулся домой. Дед успел зажечь коптилку и теперь сидел на козьей шкуре у камина. Он осмотрел рану Собаки, промыл ее спиртом, посыпал табаком и крепко перевязал.
- Ничего страшного, - сказал дед, - кость не задета.
Он вопросительно взглянул на Собаку. Собака выразительно взглянула на деда.
- Кто стрелял? - спросил меня дед.
-