Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк стр. 1
Серия «Личные истории XX века»
Художник Андрей Бондаренко
На переплете фото Л.К.Чуковской и М.П.Бронштейна из архива семьи Чуковских
Составитель и автор предисловия Павел Крючков
© Чуковская Л.К., наследники.
© Крючков П.М., предисловие.
© Бондаренко А.Л., художественное оформление.
© ООО “Издательство АСТ”.
Хранительница
Павел Крючков
Из-под каких развалин говорю,
Из-под какого я кричу обвала…
Анна Ахматова.
Маленькая, немощная лира.
Вроде блюдца или скалки, что ли.
И на ней сыграть печали мира!
Голосом ее кричать от боли.
Неприметный голос, неказистый,
Еле слышный, сброшенный со счета.
Ну и что же! Был бы только чистый.
Остальное не моя забота.
Зима 1975 года, Переделкино. Лидия Чуковская бережно переложила в самый обычный письменный конверт небольшой клочок бумаги с обращенным к ней коротким посланием. Потом взяла фломастер (из-за больных глаз она могла писать только таким способом) и крупно вывела: “Орден”. Это была частная записка, которая, оказывается, давно ждала своего адресата в лапах ели на могиле отца Лидии Корнеевны – знаменитого писателя Корнея Чуковского. Тот конверт, в котором это письмо находилось, – вымок, некоторые буквы в послании – расплылись, но текст прочитывался: “Спасибо Вам, Лидия Корнеевна, за то, что Вы, человек и писатель, одна из немногих настоящих писателей, оставшихся в России”. Подпись – неразборчива, дата – тоже.
“Напоминаю, – написала чуть позже Чуковская в автобиографической книге «Процесс исключения», впервые выпущенной в Париже, в конце 1970-х, – что письмо это написано и получено мною в стране, где имя мое запрещено, где за каждую мою самиздатскую или тамиздатскую книгу человек рискует поплатиться тюрьмой, где не печатается ни одна моя новая строка; где из всех библиотек уже изъяты мои прежние книги, а из каталогов – названия. Меня нет и меня не было…”
••••••••••
Я пишу свои заметки, пытаясь догадаться, кем и как будет прочитан этот большой том, в который вошли – одна за другою – три заветных книги Чуковской: две художественных (первая создана на границе 1939–1940-х, вторая – в 1949–1957-м) и одна – документальная, которая не была закончена (у читателя – вариант 1980–1985, с крохотным дополнением первой половины 1990-х).
Линия расположения (последования) важна здесь не только потому, что она – логична; эти книги словно бы “вырастают” одна из другой и “прорастают” друг в друга: перед читателем – своего рода “шкатулка с тройным дном”, обернувшаяся высоким и трагическим триптихом, особой симфонией классической русской прозы.
За тех, кто с этими тремя книгами уже знаком и теперь их перечитает с тем или иным чувством, – я не тревожусь, это более чем сознательный поступок с их стороны, и я верю, что он будет пропитан той самой “горькой радостью”, о которой писала Анна Ахматова, вспоминая о своем друге и великом переводчике Михаиле Лозинском.
А вот те, кто впервые? Мне хочется попытаться сказать о Чуковской что-то важное, может быть, и не своими, а чужими, наиболее точно найденными словами.
Таких слов, к счастью, немало.
Но я сейчас – о будущем читателе. Мне словно бы надо его о чем-то предупредить.
В самом конце прошлого столетия (как это сейчас осознать?) у меня написался о Лидии Корнеевне Чуковской пылкий лирический очерк. К тому времени все ее главные книги были уже