Сокол на запястье стр. 2
когда Феб готов был уже сломать дудку об колено, он услышал голос своего вечного врага.
— Флейта не поет, потому что ты вырезал ее не из того дерева. — сказала голова. — Дуб слишком толстокож и неподатлив для музыки.
Аполлон молчал, ожидая продолжения. Голова обычно болтала много.
— Срежь верхние ветки ольхи, на которой я вешу, — продолжал Марсий. — Сделай из них флейту и ступай на север в Дельфы к святилищу Великой Матери. Там ты сыграешь самую прекрасную мелодию и встретишь свою судьбу.
— Почему я должен тебе верить? — пожал плечами Феб. — Ты хочешь отомстить и, ясное дело, хорошего не посоветуешь.
Но голова равнодушно молчала, как бы впав в сон.
Аполлон и сам иногда пророчествовал и знал, что отрезанные головы слов на ветер не бросают. Ведь они говорят не сами по себе, а по велению свыше. Значит спорить нет смысла.
Лучник пошел к зарослям ивы у небольшого озерка ниже по склону, срезал несколько прутиков и принес к дому. Потом залез на ольху, сломал у нее вершину, пересадив голову пониже, а ветку для флейты обстучал ивовыми прутиками, чтобы снять с нее шкуру.
Инструмент вышел из рук необыкновенно быстро и сам засвистел на ветру: иди в Дельфы, Дельфы, Дельфы…
Грустно повздыхав, что так и не дождался в этом
году лебедей, Феб собрался в путь и зашагал на север. Он шел мимо зеленых еще полей, мимо пожухлых виноградников, каменных россыпей и по-осеннему холодных водопадов, уже крутивших первые желтые листья. А флейта пела такую песню:
«Я бедный Марсий, которого убил Аполлон. Он содрал с меня кожу и думал, что я замолчу. Но я пророс в сердцевине ольхи. Тогда меня срезали и снова содрали кожу. И я опять пою. Так Жизнь и Смерть меняются своей добычей без всякого ущерба друг для друга».
* * *Придя в Дельфы, Феб нашел небольшую рощицу вблизи круглого святилища Пупа, сел там на камень, и стоило ему приложить флейту к губам, как она зазвенела соловьиной трелью при Луне, закуковала кукушкой над чужим гнездом, засвистела жаворонком в весеннем небе, залилась скворцом на черной, свободной от снега земле, заплакала, как журавль по осени, покидая родные места…
Солнечный лучник играл и сам не верил, что ноты вернулись к нему, а пальцы на дырочках флейты больше не кажутся деревянными. Мелодия Года заставляла плакать и смеяться, но, видимо, была слишком громкой. Потому что на ее звуки из святилища вышла сонная Пифия — жрица священного Змея, жившего под камнями.
— Уходи отсюда, несчастный. — сказала женщина. — Ты разбудишь Пифона и он съест тебя.
Но Аполлон, увлеченный своей новой мелодией, не обратил на жрицу никакого внимания.
— Убирайся, — сказал он, — и вымойся для начала. Ты воняешь мышами и змеиным пометом.
— Чем же мне еще пахнуть, — удивилась Пифия, — Если я кормлю священного Змея и живу в его доме? — она тряхнула нечесаными черными волосами, подвязанными старой змеиной шкурой, и скрылась в святилище.
Тем временем Пифон, первопричина многих бедствий, рожденный Великой Матерью в день гнева от удара ладонью о землю, мирно дремал под камнями. Он поел мышей, напился молока и, свернувшись в клубок, грезил сны, о которых мог поведать Пифии прихотливыми изгибами своего тела.
Песня Аполлона вплелась в