Солдат императора стр. 117
германских рыцарей и полусписс. К ним следует добавить шесть тысяч испанской и итальянской конницы из неаполитанского королевства. Пятнадцать тысяч ландскнехтов и восемь тысяч испанцев образовывали ядро пехоты, из которой четыре тысячи испанцев и три тысячи ландскнехтов были стрелками. Причем, не менее двух третей были вооружены новомодными мушкетами, вместо привычных аркебуз. Пушек у нас было всего семнадцать, ведь никто не планировал осадных работ, да и скорость передвижения, которую так тормозил тяжелый обоз, была чрезвычайно важна.
Поле великой битвы представляло собой огромное охотничье угодье, обнесенное с трех сторон невысокими каменными стенами, а с запада ограниченное течением реки Тичино. Внутри были живописно разбросаны
рощицы, луга и небольшие холмы. Восточная сторона считалась самой неудобной для атаки, ибо всю эту часть покрывал густой кустарник и частая россыпь деревьев, но именно оттуда мы и намеревались атаковать».
Холодное февральское солнце еще не взошло. Небеса были покрыты низкими тучами, которые словно раздумывали, а не посыпать ли пейзаж снежком. Безветрие лишь немного облегчало хрусткий утренний заморозок, укрывший всю округу глубокой, гулкой тишиной. Каждый шаг, каждый всхрап неразумного коня звонко разносились, как казалось, на многие мили. Иллюзия, конечно, но иллюзия пугающая.
Четверо людей в темных суконных плащах с надвинутыми на лица капюшонами, что воровато крались вдоль парковой стены, производили впечатление основательно напуганных. Они поминутно останавливались и заглядывали через невысокую каменную преграду, которая в более спокойные времена охраняла охотничий заповедник от браконьеров. Молчание они нарушали изредка, перебрасываясь неслышимыми словами только придвинув головы вплотную. Да еще позволяли себе подышать на озябшие руки. Не трудно догадаться даже неискушенному наблюдателю, что намерения у них были далеки от благостных.
Таким манером вся маленькая группа, назовем её по военному отрядом, прошла около мили, после чего темные фигуры присели под стеною и стали чего-то дожидаться. Чего-то? Скорее кого-то, ибо, спустя самое малое время, через ограду с той стороны тихо и ловко перемахнули еще двое, которые тут же принялись втолковывать остальным нечто важное.
— Спят. Как есть спят. Полный бонсуар.
— Часовые? Наблюдатели? Разъезды? — раздался свистящий шепот одного из отряда, видимо, старшего.
— Никого.
— Точно?
— Мамой клянусь. Никого. Посты только на северной стороне. И в самом лагере. Старший проворчал себе под нос что-то вроде: «ну если кого проворонили, головы откручу», после чего повелительно взмахнул рукой, и добавил для ясности:
— Веди! Быстро!
Пришелец, столь сноровисто преодолевший стену, хотел было спросить: «сюда вести?», но прочел в глазах старшего такой недвусмысленный матерный ответ, что счел за лучшее без лишних слов раствориться в темноте.
Вот овцы, думал про себя старший, глядя, как густой утренний сумрак сомкнул невидимые крылья за спиной его подопечного. Бар-р-раны. Ни черта сами не могут. За каждым ходить и подтирать, потому что если обосрутся, а они обязательно обосрутся без пригляда, начальство снимет голову именно с него. Сначала оттрахает во все дыры, а потом снимет. Фрундсберг — мужик резкий.
— Слышь, Рихард, а нам-то как быть? — прервал его невеселые думы даже не шепот — свист на грани слышимости.
— Заткнуться и сидеть на жопе ровно! — так же тихо, но совершенно непререкаемо отрезал тот.
— Так жопе-то холодно!
— Твою мать! — Рихард ухватил болтуна за край капюшона и подтянул к себе, — еще хоть пикнешь, и я тебя приколю,