Солдат императора стр. 188
И победил, в кои-то веки. Женская сила разбилась об крепость уз нержавеющего солдатского братства.
— Тогда позвольте, герр Гульди, показать вам вашу комнату, — Франсуаза изящно сложила руки на груди и поплыла, шелестя долгим дамаском подола вверх по лестнице.
Потом я слышал, как Артевельде старший шипел: «Если бы не Гульди, наши дети росли бы сиротами, вам это ясно, мадам?». Несравненная Франсуаза парировала стальным «мы поговорим об этом позже, любезный муж», аж зазвенело.
Я помылся, посетил цирюльника, который одолел острым лезвием мерзкую сиво рыжую щетину на щеках и белобрысую поросль на голове, а заодно подверг остракизму траурные каймы под обломанными ногтями. Портной подогнал новый вамс, обрешенкельхозе и хозе, а так же берет, выдержанные в моих любимых жёлто-красных цветах спектра.
Превратившись к ужину в человека, я вновь предстал пред очами, но льда в них не убавилось. Похоже, меня встретили по одежке, и я навсегда попал в тот раздел каталога женской памяти, где обретаются сомнительные личности, сбивающие мужа с истинного пути.
Впрочем, не навсегда!
Всем известно, что к мужскому сердцу дорожка протаптывается через желудок, а к женскому, через её детей. Наследники фамилии Артевельде меня полюбили с первого взгляда и еще раньше, так как ваш верный рассказчик был любимым сказочным персонажем папашиных баек.
В тот первый ужин они буквально сожрали меня глазёнками. Старшенький — четырнадцатилетний Филипп ловил каждое слово, Лютеция — на два года младше, кажется, втрескалась по уши, а соломенноволосая синеглазка Сибилла пяти лет от роду немедленно потребовала сказок.
Когда отзвучала оригинальная лютеранская интерпретация, благодарственной молитвы, Филипп, краснея ушами и страшно заикаясь, попросил, чтобы «мэтр Гульди» научил обращению с двуручным мечом, на меньшее он был не согласен, и при этом едва не открутил пуговицу на своем черном камзольчике.
Юный лютик — Лютеция, зардевшись, пожелала спокойной ночи и убежала к себе.
А с Сибиллой я возился часа полтора, рассказывая о похождениях её папы в компании
мрачного служаки Рихарда Попиуса по кличке Шпрехензидойч, веселого пикинера Кабана-Эриха и хитрого писаря Адама Райсснера.
Совершенное детское счастье скакало у меня на коленях, теребило диковинные разрезные узоры на платье, обижалось, когда ему не разрешили поиграть с кинжалом. Потом мы крутились каруселью, прыгали лошадкой и пытались представить, насколько Альпийские горы выше меня. Надо ли уточнять, кто служил каруселькой, лошадкой и сравнительной линейкой для горных пиков?
Франсуаза метала в пяльцах шелковую нить, привычная игра иглы не мешала ей приглядывать за любимым чадом, и я шкурой ощущал, как ледяные колючки постепенно сточились, растаяли и обратились теплым пледом нежнейшей шерсти. И как же мне это понравилось! Хотя тяжеленько было в повествовательном запале не ляпнуть обычное солдатское «твою мать», «кацендрек», «шайсе» или что-то в этом роде.
— Сибилла, скажи господину Гульди спокойной ночи, и пойдем в кроватку, — к этому моменту я для хозяйки стал если не своим человеком, то уж точно переместился в каталоге несколькими полками выше.
— Мамочка, Пауль еще не устал, ведь правда, правда? — лучистые глазки наполнились обидными слезками и маленькая фея сложила рот сковородничком, приготовившись отстаивать очередную порцию сказочного веселья.
— Сибилла, дочь моя, старшим следует говорить «господин», а тебе пора спать, — голос наполнился той нежной суровостью, запас которой неисчерпаем у любящих матерей.
Потом были ожидаемые