Солдат императора стр. 240
куда же я теперь денусь! Счастье-то какое, теперь я точно приеду назад! Сдам документы своим и вернусь! Слава Богу! Зара!
— Пауль, не говори лишнего. Поцелуй, как ты умеешь, по-настоящему и прощай.
— Приходи завтра, когда мы будем отплывать.
— Прощай, Пауль.
— Я бы сказал, до свидания, ведь я вернусь.
— Прощай.
Зара стремительно развернулась, сильно наклонив голову. Она всегда так делала, когда желала скрыть слезы за густым покровом волос. Быстрые ноги унесли её в тень рощи, откуда послышался вскоре дробный перестук копыт. Провожать нас в порт она не пришла, или пришла, но на глаза показываться не пожелала. Больше Зарайды я не видел.
Выгрузка продолжалась несколько дней. Шутка ли перевезти шлюпками содержимое нескольких сотен кораблей на дикий берег! И суда-то самые разные, от стремительных венецианских галер и многопушечных галеонов, до неуклюжих пузатых карак, арендованных у купцов в добровольно принудительном порядке, и служивших для перевозки людей и грузов.
Андреа Дориа держал флаг на великолепной галере. На не менее великолепном галеоне вился императорский штандарт. Между ними непрерывно сновали раззолоченные шлюпки, доставляя вести, послания, а то и самих дирижеров этой сложнейшей симфонии.
Первыми на берег сошла легкая пехота и саперы, выстроившие за сутки подобие пирса, способного принимать коней и серьезные грузы, наподобие пушек.
После этого разгрузка пошла быстрее, но все равно, провозились ещё трое суток.
Вокруг постоянно сновали разъезды итальянских страдиодов — легкой конницы из славянских наемников. В подвижности они вряд ли уступали турецкой, прекрасно стреляли из луков на всем скаку, а отличные миланские бригандины и шлемы давали возможность продержаться некоторое время даже против тяжеловооруженных спах.
Вскоре подоспела испанская конница. Пока вся эта кентаврианская братия ходила разведкою и дозором, пехота со страшной скоростью укрепляла лагерь. Все превратились в кротов, не только саперы. Кому охота попасть под атаку, скажем ночную, при десантировании? Да и днем не очень-то это здорово, если не топорщится надежный вал орудийными стволами, если не тлеют фитили, если не смотрят в даль сотни часовых, если нету дежурного подразделения, затянутого в сталь по-боевому, готового в любую секунду дать по зубам.
Вокруг лежала великая пустыня. Сахара. Узкая полоса берега, оживленная влажными ветрами моря, но даже здесь умеют ценить и беречь воду. Постоянно пересыхающие речушки и озерца — живое и постоянное напоминание о жарком дыхании песчаного великана, живущего по соседству. Здесь бывает много деревьев, я даже потрогал ночью настоящую пальму, очень здорово смахивавшую на воткнутый в землю огромный ананас.
За относительным благополучием побережья начиналась полоса саваны — полупустыня. Мало воды, мало зелени, мало деревьев, а речные останцы гораздо чаще сухи, чем на побережье.
А дальше — пустыня. Заведи туда войско и потеряешь его так же верно, как если бы мы вознамерились переплыть море на плотах.
Народ в этих краях круто просолен, суров и молчалив. С лошадями управляются замечательно, еще бы, ведь они на них живут. Им все равно с кем воевать, и воевать они умеют. Христиан не любят, так что скоро, я уверен, все эти пастухи встретят нас в рядах турецкой армии, и тогда держись. Что делать с массой легкой конницы, которая не вступает в бой, постоянно посыпая издали стрелами, готовая мгновенно бросится на потерявшего порядок врага, я