Солдат императора стр. 93
мальчик? Попытки выяснить что-либо у Челлини, хорошо его знавшего, натыкались на длительные пароксизмы истерического смеха, которые заканчивались неизменным похлопыванием по плечу и словами: „ничего, ничего — позируй спокойно“.
К слову, Адам пропал из городских апартаментов Икар Тассо — его, наконец, отпустило, что выразилось в безудержном наверстывании упущений по части личной жизни. Никогда не видел столь ловкого специалиста по знакомству с девушками, причем самыми разномастными, в широком диапазоне от самых юных мадемуазель до зрелых мадам.
— Прошу прощение за вольность, мадемуазель, не вы ли выступали моделью для Венеры, что стоит в пьяццо герцога Урбино?
— Мадам, ваши прекрасные лопатки перетряхнули всю мою прожитую жизнь, позвольте целовать ваши тонкие пальцы?
— Извольте мадемуазель, я совсем не могу разглядеть браслет на вашей ручке, это олово? Белое золото с жемчугом? Что вы говорите?! На фоне вашего запястья жемчуг смотрится словно булыжники из мостовой…
— Фроляйн, меня зовут Адам, не согласитесь стать на сегодняшнюю ночь моей Евою?
— Тонкая, изысканная красота вашего утонченного профиля затмевает даже несравненное сверкание вашего бюста, который превосходит красотою даже вашу грациозную талию… мадам, вы вся в тени, вас почти не видно!
— Мадемуазель, вы когда-нибудь видели настоящий толедский клинок? В самом деле? Ну что вы, это очень просто и очень красиво. Его главное отличие в его
гибкости и одновременно прочности. Его можно согнуть в любую дугу, но он всегда распрямится. Это свойство называется упругостью. Не желаете взглянуть? У меня их два… оба отменно упругие…
К концу второго вечера мне представлялось, что таких „вводных фраз“ у него в запасе несколько тысяч на все случаи жизни.
Но вернёмся к моему позированию. В мастерской Реджио долго и придирчиво выставлял зеркала, добиваясь нужного освещения, подбирал грифели для эскизов, подходяще положение мольберта.
— Паоло, друг мой, вот теперь все идеально. — Он произносил моё имя на здешний мягко-игривый манер.
— Тебе виднее, ты же художник.
— Это точно, это точно… хорошо когда тебя понимают, это такая редкость…
Разденься, Паолито.
— Не понял, как это разденься?
— Пауль, ха-ха-ха, в одежде ваяют только скучных стариков — якобы исторических деятелей. И то для надгробий, в основном. Ты не похож на надгробие, в тебе столько жизни, — эту фразу Микеле произнёс полулежа на рабочем столе, поигрывая длинным хвостом своих угольно черных волос. Я уже осознал трепетное отношение здешней культуры к нагой натуре, поэтому безропотно оголился. Хлопотное же это дело, доложу я вам!
— Божественно, Паолито, божественно! — Заговорил художник, вскочив со стола и обходя меня кругом, — все-таки глаз скульптора — есть глаз скульптора! Я в тебе не ошибся — твое тело — произведение искусства само по себе. Оно стоит увековечения под чуткими прикосновениями моих пальцев. Ты похож на ожившую статую древнего бога далёкой Эллады… тебе никто об этом не говорил? — Мне в Италии наговорили столько разных комплиментов, что всех не упомнишь. И фехтованием моим восхищались, (чего там восхищаться, видели бы они старого Тиу-Айшена, ха-ха-ха) и телосложением, что я понимаю с трудом, и образованием, последнее, впрочем, вполне заслужено. С каменным болваном, правда, еще не сравнивали, это точно. О чём я не преминул сообщить ваятелю.
— Го-о-осподи, Паолито, вы немцы все такие приземленные?! Вечно юный Аполлон, Юпитер, Марс — болваны, как ты можешь?! — он, казалось, рассердился