Соратники Иегу стр. 118
этого пункта, который называется Ventre della Vacca…»
— А! Коровье Брюхо!.. Черт побери! Он и по-французски-то пишет неразборчиво, а уж если ему взбредет в голову писать по-итальянски, да еще на жаргоне его родного Аяччо!.. До сих пор я боялся сойти с ума, а теперь как бы мне не превратиться в идиота!.. Вот как это звучит.
И он произнес всю фразу:
— «Начиная от Асуана до пункта, находящегося в трех льё к северу от Каира, Нил течет единым потоком. У этого пункта, который называется Коровье Брюхо, он образует два рукава, на одном из них стоит Розетта, а на другом Дамьетта». Спасибо, Ролан!
И Бурьенн дописал параграф до конца.
— Скажите, — спросил Ролан, — наш генерал все еще не расстался со своим коньком — колонизацией Египта?
— Нет, нет, и заодно он понемножку собирается править Францией. Мы будем колонизировать… на расстоянии.
— Прошу вас, дорогой Бурьенн, расскажите мне, как обстоят дела, а то я будто из Мономотапы явился.
— Скажите сначала: вы приехали по собственному желанию или вас вызвали?
— Вызвали, еще как вызвали!
— А кто?
— Да сам генерал.
— Приватная депеша?
— Написанная его рукой. Вот, взгляните!
Молодой человек вынул из кармана бумажку, где были нацарапаны всего две строчки, без подписи. Почерк был тот же, что в тетрадке, над которой усердствовал Бурьенн.
Депеша гласила:
«Отправляйся и будь в Париже 16 брюмера. Ты мне нужен».— Да, — сказал Бурьенн, — мне думается, это произойдет восемнадцатого.
— Что произойдет?
— Честное слово, вы меня спрашиваете, Ролан, о том, что мне самому неизвестно. Вы же знаете, что он не очень-то общителен. Что будет восемнадцатого брюмера? Пока не могу сказать, но ручаюсь, нечто произойдет.
— Но вы-то догадываетесь?
— Я думаю, что он хочет стать членом Директории вместо Сиейеса, а может быть, президентом вместо Гойе.
— А как же Конституция Третьего года?
— При чем тут Конституция Третьего года?
— Там сказано, что членом Директории может быть человек не моложе сорока лет, а нашему
генералу недостает ровно десяти годов.
— Черт возьми! Тем хуже для Конституции — над ней совершат насилие, вот и все!
— Но она еще совсем юная, Бурьенн. Разве допустимо совершать насилие над семилетней малюткой?
— В руках гражданина Барраса, милый мой, все растет как на дрожжах, и семилетняя малютка уже стала опытной куртизанкой.
Ролан покачал головой.
— Ну что? — спросил Бурьенн.
— Я не думаю, что наш генерал станет попросту одним из пяти членов Директории. Посудите сами, милый мой: пять французских королей — это уже не диктатура, это упряжка!
— Во всяком случае, до сих пор у него можно было заметить лишь такие намерения. Но вы знаете, мой друг, когда имеешь дело с нашим генералом, приходится строить догадки…
— Клянусь честью, я чересчур ленив, чтобы этим заниматься, Бурьенн. Я типичный янычар: все, что генерал ни сделает, для меня будет хорошо. На кой черт составлять свое мнение, развивать его и защищать? И без того жизнь — такая скучища!
И Ролан подтвердил свой афоризм, зевнув во весь рот.
Потом он добавил самым беспечным тоном:
— Как вы полагаете, Бурьенн, мы поработаем саблями?
— Весьма вероятно.
— Значит, появятся шансы быть убитым, а мне только этого и нужно. А где генерал?
— У госпожи Бонапарт. Он спустился четверть часа назад. Ему доложили о вашем