Соратники Иегу стр. 3
блестящий подвиг и получает более высокий чин.
— Но почему он так жаждет смерти?
— Потому что ему опротивела жизнь.
— А почему ему надоело жить?
— Вот в этом-то и секрет романа!
— Но ведь в конце концов придется его раскрыть.
— На твоем месте я не стал бы этого делать.
— Читатели все равно потребуют.
— Ты скажешь им, чтобы сами доискивались; оставь какой-то труд на их долю.
— Милый друг, меня засыплют письмами.
— А тебе незачем на них отвечать.
— Конечно, но для душевного спокойствия мне необходимо знать, почему мой герой так рвется к смерти.
— О, я не прочь сказать об этом!
— Посмотрим.
— Так вот, представь себе, что Абеляр был не преподавателем диалектики, а солдатом…
— А дальше?
— Вообрази, что шальная пуля…
— Превосходно!
— Ясное дело, он не удалился бы в Параклет, но изо всех сил старался бы расстаться с жизнью.
— Гм…
— Что?
— Трудновато…
— Что же здесь трудного?
— Публика не сможет проглотить.
— Да ведь ты не скажешь об этом публике.
— Честное слово, мне думается, ты прав… Подожди…
— Я жду.
— Есть у тебя «Воспоминания о Революции» Нодье?
— У меня весь Нодье.
— Пойди разыщи «Воспоминания о Революции». Помнится, он посвятил несколько страниц Гюйону, Лепретру, Амье и Иверу.
— Ну, тогда скажут, что ты обокрал Нодье.
— О! Он при жизни так любил меня, — неужели он после своей смерти не уступит то, что мне требуется!.. Найди «Воспоминания о Революции».
Александр принес нужную книгу. Я открыл ее, начал перелистывать и быстро отыскал интересующее меня место.
Вот отрывок из Нодье. Любезные читатели, вам будет небесполезно его прочесть. Привожу дословно.
«Грабителей дилижансов, о которых идет речь в главе, именуемой «Амье», недавно мной упомянутой, звали Лепретр, Ивер, Гюйон и Амье.Лепретру уже минуло сорок восемь лет. Это был отставной драгунский капитан, кавалер ордена Святого Людовика, обладавший благородной наружностью, внушительной осанкой и весьма утонченными манерами. Настоящие имена Гюйона и Амье так и не удалось установить. Этим они обязаны неизменной любезности торговцев паспортами. Представьте себе двух ветрогонов в возрасте от двадцати до тридцати лет, связанных друг с другом каким-то темным прошлым, быть может, даже неблаговидным поступком или чем-то более тонким и благородным, хотя бы боязнью запятнать свою фамилию, — и вам станет известно о Гюйоне и Амье все, что я могу о них припомнить. Последний отличался мрачной внешностью, и, возможно, именно своей отталкивающей наружности обязан дурной репутацией, каковой его наделили биографы.Ивер был сын богатого лионского коммерсанта; отец предложил унтер-офицеру, который конвоировал юношу, шестьдесят тысяч франков, чтобы тот устроил ему побег. В этой банде Ивер был одновременно Ахиллом и Парисом. Он был среднего роста, превосходного сложен, изящен, строен, ловок. Его взор неизменно пылал огнем, уста не покидала улыбка — такое невозможно забыть: бросалось в глаза сложное, непередаваемое выражение, сочетание кротости и силы, нежности и мужества. Когда им овладевало вдохновение, он говорил с пламенным красноречием и возвышенным энтузиазмом. Его беседа изобличала начатки превосходного образования, в ней сквозил незаурядный природный ум. Но было в нем нечто устрашающее — разительный контраст между выражением беззаботной веселости и трагичностью его положения. Впрочем, все признавали в нем доброту, великодушие, человечность, склонность заступаться за слабых. Он любил щеголять своей поистине богатырской силой, о которой трудно было догадаться, глядя на его