Библиотека

Советская литература: мифы и соблазны стр. 541

Размер шрифта
-
+
Тема

горькое и – светлое. Именно об этом рассказывает нам его величайшая песня «Волки и вороны» – пили-пили, а проснулись:

…ночь пахнет ладаном.

А кругом высокий лес, темен и замшел.

То ли это благодать, то ли это засада нам;

Весело на ощупь, да сквозняк на душе.

Вот идут с образами – с образами незнакомыми,

да светят им лампады из-под темной воды.

Я не помню, как мы встали, как мы вышли из комнаты,

Только помню, что идти нам до теплой звезды…

Вот стоит храм высок, да тьма под куполом.

Проглядели все глаза, да ни хрена не видать.

Я поставил бы свечу, да все свечи куплены.

Зажег бы спирт на руке – да где ж его взять?

А кругом лежат снега на все четыре стороны;

легко по снегу босиком, если души чисты.

А мы пропали бы совсем, когда б не волки да вороны;

Они спросили: «Вы куда? Небось, до теплой звезды?..»

Все русские лампады светят из-под темной воды, над всеми – воды своего Китеж-озера, и только на дне его – настоящая правда.

Важная проговорка Гребенщикова: «А поутру с похмелья пошли к реке по воду, / А там вместо воды – Монгол Шуудан». То есть там, в реке, азиатчина, голимый образ азиатчины, который всегда примешивается

к русскому и который Гребенщиков всей душой европейца ненавидит. Он поэт европейской, поэт северной России: Архангельска, Новгорода, Костромы – и потому в песне «Волки и вороны» передает нам свое ощущение странных русских святынь. Волки и вороны – это и есть наши темные, подпольные, помогающие нам домашние святые. Это святые темной избы, темного храма, это вера леса, вера волков и воронов, что чуждается официальности. У него вера домашняя, в известном смысле глубоко провинциальная. Запах ладана для Гребенщикова – запах ада, как в «Истребителе»:

От ромашек-цветов пахнет ладаном из ада,

И апостол Андрей носит «Люгер» пистолет.

Официальное православие для Гребенщикова с его ладанным запахом – один из символов ада, потому что православие для него – интимная народная вера.

Никто не говорил еще о том, что корни поэтики Гребенщикова – в поэзии Юрия Кузнецова. Все молодые люди семидесятых годов зачитывались Кушнером, Чухонцевым и Кузнецовым, потому что они лучше всего выражали поэтику безвременья. И Кузнецов был из них самым русским, русским, может быть, не в самом лучшем смысле. Новелла Матвеева дала, на мой взгляд, гениальное определение Кузнецова: «Это пещерный человек, старательно культивирующий свою пещерность». Это человек, у которого есть универсальный ответ на все: «А я могу хуже». Быть русским для него – это значит быть «еще хуже», превосходить всех в жестокости, в падении – в чем угодно, но превосходить. Отсюда и тема русского презрения к смерти. Этот иронический русский культ, ироническое русское сознание лучше всего выражено в стихотворении Кузнецова «Мужик» (1984), которое запросто мог написать БГ году в 1979-м:

Птица по небу летает,

Поперек хвоста мертвец.

Что увидит, то сметает.

Звать ее – всему конец.

Над горою пролетала,

Повела одним крылом —

И горы как не бывало

Ни в грядущем, ни в былом.

Над страною пролетала,

Повела другим крылом —

И страны как не бывало

Ни в грядущем, ни в былом.

Увидала струйку дыма,

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.