Совок-4 стр. 2
безжалостно остудил я пламенный монолог тетки. — Я понимаю, что вы женщина много чего повидавшая и мало чего боитесь, но в настоящее время мы с вами не на диспуте! Мы пытаемся спасти Льва Борисовича. Так? — я опять глянул на Левенштейн.
— Так! — с тихой покорностью согласилась моментально осунувшаяся Пана.
— А раз так, то и рисковать мы с вами не имеем никакого права! — припечатал я, прекращая все пререкания, — А уж обкомовской квартиры Льва Борисовича, это предупреждение касается в самую первую очередь! И, если честно, дорогая моя, то я удивлен и обескуражен тем, что мне приходится вам, опытной подпольщице, объяснять азбуку конспирации! Стыдно вам должно быть, голубушка! — попытался я улыбкой сгладить бестактность своей отповеди.
— Подпольщицей, Сережа, я была на оккупированной фашистами территории! — гордо вскинула подбородок моя бесстрашная еврейская тётка.
— Принято! — наклонил я в ее сторону голову, — Но все же необходимые меры безопасности всем нам принять придется! Теперь рассказывайте, как съездили и с чем вернулись? — ехать нам оставалось менее получаса и я поторопил тетку.
Из рассказа Левенштейн выходило, что, хотя задуманную программу по максимуму ей выполнить не удалось, но все же в главном она преуспела.
Её старый кэпээсэсный товарищ, который находится
на самом верху партийной иерархии, ей таки помог. Выезд для лечения на ПМЖ ее смертельно больному брату он пробил. В щадящем режиме и без какой-либо обструкции со стороны родины-матери и карающего меча партии. То есть, без выплат репараций и контрибуций за полученное образование, ученые степени и за прочие блага. А также без обязательной в таких случаях травли университетской партийной организацией по месту работы. И, что совсем уж немаловажно, без изматывающего давления со стороны гэбни. Но была и другая сторона у этого договора с дьяволом. Пана Борисовна обязана будет не далее, чем через девяносто суток вернуться на свою неисторическую родину. Взамен ее заверили, что ей беспрепятственно будут раз в году предоставлять право на посещение брата в недружественной стране. И, если вдруг случится самое страшное, то заслуженного коммуниста и орденоносца Левенштейн сразу же выпустят на похороны.
— Вам, главное отсюда выбраться, а потом пошли они все в жопу! — с горячим чувством произнес я, проезжая мимо стоящего на въезде в город гаишника.
— Что ты такое говоришь, Сережа! — снова заклокотала родственная мне иудейка, — Я вернусь! Я слово дала и обязательно вернусь!
Гвозди бы делать из этих людей! — мелькнула в голове строчка из пошлейшего стишка школьной программы. — Уж они их душили-душили, душили-душили.. И все-равно недодушенные готовы возвращаться к душителям. Да еще со своей веревкой и купленным на свои деньги куском мыла.. Н-да!
Как православный атеист, я трезво понимал, что только один бог знает, поможет передовая израильская медицина Льву Борисовичу или вся эта наша расстрельная суета зазря. Но в том, что, оставшись в Союзе, в ближайшее время он неизбежно погибнет, я был уверен. Да и не только я. Врачи, квалификации которых не доверять было глупо, больше нескольких месяцев жизни Льву Борисовичу не давали. Значит уже не напрасно я здесь появился! А, если задуманную мной авантюру с золотым идолом получится сделать