Создания света, создания тьмы. Остров мертвых. Этот бессмертный стр. 1002
очертания берегов…
Я изменил путь нашего конвоя, чтобы собственными глазами увидеть смену декораций. Миштиго делал заметки, а также фотографировал.
— Продолжайте турне, — сказал Лорел. — Материальные разрушения не
столь велики, поскольку Средиземное морс является скопищем никому не нужного хлама. О тех, кто пострадал, уже позаботились. Кроме, разумеется, тех, кто погиб. Так что продолжайте турне.
Я пронесся низко над остатками Коса, над западной оконечностью острова. Дикая вулканическая местность, свежие, еще дымящиеся кратеры, следы приливных волн, пересекающих сушу.
Единственное, что еще осталось, — это древняя столица. Фукиций поведал мне, что когда-то она была разрушена землетрясением. Ему нужно было бы увидеть это землетрясение. Мой город на севере Коса был основан еще в 365 году нашей эры. Теперь от него ничего не осталось. Ничего и никого. Никто не спасся — ни древо Гиппократа, ни мечеть Лоджия, ни замок родосских рыцарей, ни фонтаны, ни мой дом, ни моя жена. Все было сметено волнами или провалилось в морскую пучину. Исчезло… навсегда… мертвое… и все же для меня лично такое бессмертие.
Чуть дальше к востоку из воды торчали несколько вершин, которые еще совсем недавно были вершинами прибрежного холма. Теперь это были крохотные островки, и пока еще некому было взбираться на их отвесные стены.
— Вы жили здесь? — поинтересовался Миштиго.
Я кивнул.
— Хотя и родились в деревушке Макринице, среди холмов Феодосии?
— Да.
— Но дом свой устроили здесь?
— Совсем недавно.
— «Дом» — универсальное понятие, — сказал он. — Я высоко ценю его.
— Спасибо…
Я продолжал смотреть вниз, чувствуя попеременно печаль, тревогу, тоску, почти безумие, затем полную отрешенность.
Афины после долгого отсутствия показались мне все тем же неожиданным местом, которое действует всегда освежающе, очень часто обновляюще и очень часто возбуждающе.
Фил как-то прочел мне несколько строк одного из последних великих греческих поэтов, Георгия Сафериса, утверждая, что он ссылался именно на мою Грецию, когда писал:
«Страна, которая больше не является нашей страной, не является и вашей…»
Когда я указал ему, что веганцев еще и духа не было, когда были написаны эти строки, Фил находчиво возразил, что поэзия существует независимо от времени и пространства и что смысл ее заключается в том, что она означает для конкретного читателя.
Это действительно наша страна. Ее не могли отнять у нас ни готы, ни гунны, ни болгары, ни сербы, ни франки, ни турки, ни, наконец, веганцы.
Народ, как и я сам, выжил. Хотя материковая Греция для меня остается такой же, как и прежде. И это несмотря на то, что как Афины, так и я изменились вместе, каждый по-своему.
Что бы ни происходило со мной, все такими же неизменными оставались холмы Греции, запах поджаренных бараньих ног, смешанный с запахом крови и вина, вкус сладкого миндаля, холодный ветер по ногам и ярко-голубые небеса.
Вот почему я чувствовал себя преображенным каждый раз, когда возвращался сюда. Но так как теперь я был человеком, оставившим после себя много лет, подобные чувства я испытывал и ко всей Земле в целом.
Именно поэтому я и боролся, убивал и бросал бомбы. Именно поэтому к каким только уловкам не прибегал я, чтобы помешать веганцам скупить всю Землю. Ради этого я составлял один заговор за другим от имени правительства, находившегося в эмиграции