Шпион судьбу не выбирает стр. 301
вызов через дежурного можно рассматривать как необходимые декорации к предстоящей ключевой мизансцене, в которой Горемыка намерен выступить режиссером-постановщиком. Таким образом, он подчеркивает, кто здесь главный.
И, наконец, шеф вызывает через дежурного проштрафившегося сотрудника, чтобы последний осознал величину дистанции между собой и им, начальником».
При этой мысли Казаченко криво усмехнулся.
Проштрафиться… Ребята в контрразведке, особенно не нюхавшие пороха, горят либо на выпивке, либо на бабах. Но после пребывания в Афгане Олег смотрел на эти прегрешения, как на детские шалости. После всего пережитого на войне, осознания близости жизни и смерти, становишься мудрее и терпимее к человеческим слабостям. Да и слабости ли? Просто — жизнь! А потуги активистов из партбюро причесать весь коллектив на один манер — прямой пробор (без выпивки и баб!) — это ханжество и очковтирательство.
— Привет, старик! — шедший навстречу секретарь партбюро Срывкин протягивал руку.
Слащавая улыбочка «чего изволите» полового из трактира, а в глазах холодный расчет и сучье злорадство.
— Опять к начальству? А меня не приняли. Предпочли тебя, орденоносца…
— А шел бы ты… будущий Герой Советского Союза… Посмертно!
В тон Срывкину ответил Казаченко и обошел его сбоку, зная, что тот не преминет задержать его.
Чтобы досадить шефу — раз. Чтобы слегка подставить вызванного — два. Не велика пакость, но в этом — весь Срывкин.
— Завтра партсобрание по итогам полугодия, не забудь, старик, зайти выступление согласовать! — раздалось за спиной Олега.
Меры «длины и веса» в жизни разных людей неповторимы. Срывкины меряют жизнь количеством вынесенных выговоров по партийной линии и числом подставленных подножек, от которых опера в кровь разбивают лица на оперативных совещаниях и на партсобраниях. А уж если представится возможность убрать с дороги соперника, то это — праздник победы для них.
Классик советской литературы о срывкиных сказал так: «Не остановятся, чтобы придушить тебя в темном коридоре. Мало того, еще и пуговицы с твоего мундира изловчатся срезать для продажи».
А в офицерских собраниях царской армии о таких, как Срывкин, отзывались еще более безапелляционно, считая, что для них «лучше нет влагалища, чем «очко» товарища». Грубо, конечно, но схвачено верно!
Наш Срывкин — человек, имеющий одноразовую репутацию на все случаи жизни. Прямо-таки «тефлоновый» мальчик — ну ничего к нему не прилипает. Но ведь вот что удивительно! Все сотрудники горотдела, без исключения, видят двуличие Срывкина. И ничего поделать не могут. Или не хотят, или боятся. Еще бы! Его тесть — «шишка», второй секретарь Краснодарского крайкома партии.
При всем том у Срывкина речь малограмотная, манеры жуткие — может в любую минуту почесать в самом неожиданном месте, среди которых причинное пользуется особой заботой и любовью. Беспрестанно цыкает гнилым зубом, всегда норовит посмотреть через плечо пишущего или читающего. Влезает в любой разговор, перебивая говорящих и только что не расталкивая их руками.
Срывкин слывет человеком открытым, как… мусорный бак. Изо рта его всегда смердит омерзительной мещанско-обывательской скабрезностью. И даже, когда рот закрыт, вокруг носится гнусный душок предощущения, что помойка вот-вот откроется…
По телефону Срывкин обычно орет, вообще любит драть глотку и материться.
Однажды, когда он в присутствии коллег особо витиевато поливал кого-то непечатной лексикой по телефону, в дежурку вошел Казаченко. Спросил:
— Кому это он такие дифирамбы поет?
— Жену
свою на