Список войны (сборник) стр. 44
же ночью.
Мустафа остриём финки вывернул из банки кусок мяса, задумчиво отправил его в рот – тушёнка была вкусной, явно из запасов Верховного главнокомандующего. Хотя и не американская, своя, – народ-то обычно хвалит американскую, по поводу своей скромно молчит. Наверное, американцы знают какие-то особые секреты приготовления, тушёночка у них действительно получается душистая, тает во рту, наша же бывает более жёсткая, с жилами, но тоже ничего. А эта оказалась более чем ничего. Мустафа неожиданно вспомнил зону, лагерь, в котором сидел… Есть там хотелось каждый день, жутко хотелось есть, до воя, и если зекам попадались жилы не только варёные, но и сырые, они им радовались очень. Жилы в супе, например, были гораздо вкуснее пустой баланды. Вздохнув, Мустафа подцепил ножом новый кусок мяса и отправил в рот.
Разжевав его, привычно подогнал пленника:
– Хавай!
Немец расправился со своей банкой быстрее Мустафы, глянул на разведчика исподлобья, сощурил глаза, в зрачках у него зажглись вопросительные свечки, – зажглись и тут же погасли, – Мустафа в ответ отрицательно качнул головой:
– Добавки не будет!
Немец заглянул в банку, проверил, не осталось ли там чего, лицо у него жалобно вытянулось, Мустафа достал из «сидора» флягу с водой, отвинтил пробку и плеснул немного немцу в опустевшую банку:
– Запей жратву!
Пленник благодарно закивал:
– Данке шен! Данке шен!
– Хватит данкать! – Мустафа сделал концами пальцев подсекающее движение. – Пей и – пошмурыгали дальше.
Несколько минут понадобилось на то, чтобы затоптать ногами костерок – сработала зековская привычка никогда не оставлять после себя огонь: прилетит ветер, дунет неаккуратно и всё – по лесу побежит пал. А пожар в лесу – страшная штука, никого не пожалеет, и в первую очередь – человека.
Зеков, допустивших пожар в лесной зоне, обычно убивали. Если не вертухаи, то свои.
– Шнель! – скомандовал Мустафа пленному. Тот покорно поднялся с земли. Мустафа проверил, как лежит в «сидоре» трофейный портфель, затянул бечёвкой горловину мешка. Ткнул перед собой стволом автомата, указывая дорогу. Дорога лежала на восток. – Шнель!
А небо ночное на востоке, сделалось светлее – немцы освещали свой край обороны, будто ночь превращали в день, ракет не жалели, – стрельба сделалась чаще: работали и автоматы и пулемёты, воздух трепетал нехорошо, содрогалась и земля… При такой стрельбе одолевать линию фронта непросто. А одолевать надо было…
Стрельба стихла к четырём часам ночи, примерно так – Мустафа время точно не засёк, но не это было главное – можно было потихоньку ползти к своим.
Для перехода Горшков отвёл Мустафе небольшой коридор на стыке двух немецких частей, проверенный разведчиками стрелкового полка, занимавшего позиции перед артиллеристами, снабдил паролем, который ему дал командир батальона, в чьё расположение Мустафа должен был попасть на обратном пути – словом, обеспечил по первому разряду, только выполняй задачу, старайся…
И Мустафа старался. Теперь важно не подвести старшего лейтенанта, благополучно перекатиться на свою сторону, и немца также благополучно дотащить.
Пленный вёл себя покладисто, тихо, словно бы смирился со своей судьбой, даже похудел за несколько часов. На всякий случай Мустафа пригрозил ему:
– Ты не вздумай у меня, – привычно хлопнул по стволу ППШ, – ежели что – дырок наделаю сто-олько…
– Я, я, я, – забормотал немец понимающе, он даже голос не поднимал, шептал – понимал, значит, всё…