Список войны (сборник) стр. 67
оплавленного отверстия. Так что пусть про «тигров» не рассказывают сказочки, артиллеристы его полка – мужики учёные…
Он оглядел своих сморенных, обессилевших от прожитого дня и выпитого самогона разведчиков, разметавшихся на полу, – завтра все они пойдут с ним. И Мустафа, и Охворостов Егор Сергеевич, и Игорь Довгялло, и сержант Соломин, и дядя Слава Дульнев, и Волька со смешной фамилией Подоприворота, и Амурцев со своими однопополненцами Макаровым, Шуваловым и Новаком, и двое необкатанных, пристрявших к разведчикам уже здесь, на новом месте, двое ефрейторов – белорус Кузыка и опытный охотник Торопов, попавший на фронт из северных добычливых мест, где живут остяки… Всем нашлось место в тесной деревенской хатке с земляным полом, хоть и мало места было, некоторые – Амурцев и Соломин, например, – вообще лежали, боком, теснились друг к другу, а вместились все, никто не остался на улице, на морозе.
Пол земляной, конечно, был убог, старший лейтенант давно не видел такого, утоптанного до асфальтовой твёрдости пола, но бедность, как известно, не порок. Россия всегда была бедной.
Только на узкой полоске, отгороженной занавеской, поблескивал свежей желтизной деревянный пол – там были положены доски, подогнаны друг к дружке тщательно, выскоблены ножом, – в старухины покои, за занавеску, никому из посторонних, в том числе и командиру разведчиков, ходу не было.
Пердунок, которого также перевезли сюда, на новые позиции, примостился в ногах у старшины и спал, будто взрослый мужик, с тихим храпом, – только густые лохмотья шерсти, выросшие на боках, будто у некого диковинного животного, вздымались мерно вверх и опускались, вздымались и опускались.
В висках у Горшкова что-то позванивало словно кто-то над ухом упрямо тёр железкой о железку, руки ныли – больше всего ныли костяшки пальцев, сами суставы, способ борьбы с болью был лишь один – выпить водки или самогонки.
Водки не было – тылы полка, как объясняют в таких случаях, не подтянулись, – а вот самогонка была, сноровистый Мустафа где-то выменял на трофейный эсесовский кортик трёхлитровую банку мутного, белёсого словно сильно разведённое молоко первача.
Первач оказался таким крепким, что Волька, хлебнув его – глоток, видать, был слишком большим, – чуть сознание не потерял: из ноздрей у парня даже пузыри полезли. Охворостов, узрев такое дело, отнял у Вольки кружку и рявкнул хрипло:
– Не умеешь пить – не берись!
Волька виновато повесил голову.
А Мустафа, выпив, впервые за всё время пребывания в разведке разоткровенничался:
– Я, не поверите, мужики, на одной заставе с Карацупой служил.
– С кем, с кем? – неверяще прищурил один глаз Соломин.
– С Карацупой. Никитой его звали… А отчество не помню.
– С тем самым, что ли? Который в паре с овчаркой целую армию нарушителей словил?
– С ним самым.
– Да ты у нас, брат Мустафа, оказывается, знаменитый?
Соломин присел перед Мустафой на корточки, оценивающе склонил голову на одно плечо, потом переместил её на другое.
– Знаменитый, – подтвердил Мустафа, – как телёнок, которому не досталось маминой титьки – всё молоко сожрала хозяйка.
– Хороший мужик хоть был он, твой Карацупа?
– Очень.
– Ладно, выпьем за память его, – Соломин приподнял кружку, наклонил её чуть в сторону, проверяя, есть что-нибудь внутри или всё уже кончилось. В кружке бултыхнулась жидкость. – Итак, за память…
– Ну зачем же, – Мустафа протестующе крутнул головой. – Какая