Сразу после войны стр. 11
неизменно отвечал:
— Чуйствительно.
Мне тоже надоело в больнице, но я не торопил врачей: ибо пока не решил, что делать после выписки, — ехать в Ташкент или остаться в Ашхабаде; и — это, пожалуй, было самым главным — еще раз хотелось увидать Алию: я уверял себя, что влюбился в нее по-настоящему. Во время смены дежурства слонялся по коридорам и тупичкам, надеясь встретиться с ней, но каждый раз приходили другие сестры. Я не выдержал и спросил дядю Петю, почему до сих пор нет Ашимовой.
— Она раз в неделю дежурит, — ответил он, — с воскресенья на понедельник. Отсюда прямо в институт бежит — на врача учится.
Я стал вспоминать, какой сегодня день, и дядя Петя, усмехнувшись, по обыкновению, сказал:
— С утра суббота была. Завтра жди. — Вздохнул и добавил: — Ничего у тебя не получится — жених у нее есть. Сам его видел: ладный парень, ихней же нации, с усами, старший лейтенант. Она, слышал, еще в детстве с ним обручена. У магометян с этим делом строго. Потому совет мой: не мозоль ей глаза и себя понапрасну не мучь.
Это сообщение раззадорило меня еще больше, но я решил скрыть свои чувства, и, вильнув глазами, сказал, что Алия меня ни капельки не интересует.
— Соврал! — Дядя Петя снова усмехнулся, провел рукой по волосам, покрутил на пижаме пуговицу. — Что ж я, по-твоему, дурак? Шестой день за тобой наблюдаю и вижу, как ты шею тянешь, когда дверь отворяется. Увидишь, что не она, и вянешь, как лист осенью.
За шесть дней я привык к дяде Пете. Пока мне не разрешали вставать, он почти все время проводил в палате, оберегая меня от назойливых расспросов Сайкина и Козлова — людей действительно неприятных, занятых пересудами, от которых разламывалась голова. Несколько раз я собирался нагрубить им, но дядя Петя останавливал меня взглядом.
Козлов и Сайкин держались все время вместе. И были похожи друг на друга — коренастые, с широкими скулами, выдвинутыми подбородками. Только волосы у Сайкина были русые, а у Козлова черные, с проседью. Часто вспоминали военные годы, утверждали, что согласились бы воевать всю жизнь — лишь бы не убило и не ранило бы.
— Я пять посылок с фронта отправил, — хвастал Козлов.
— А у меня промашка вышла, — уныло отзывался Сайкин. — Послал я, понимаешь, мыло, золотые вещицы в него вдавил — колечки и прочую ценность, а жена, дура, взяла и снесла мыло на базар. Не поняла, чертова кукла, намека, который я в письме сделал. А в открытую написать побоялся — цензура.
— Поделом тебе! — не выдержал дядя Петя.
— Брось прикидываться, старый! — вспылил Сайкин. — Сам небось трофеями сидор набивал, а теперь недоумка из себя корчишь.
— За всю войну два трофея добыл, — спокойно сказал дядя Петя. — Вот эту бритву, — он достал из тумбочки отделанную перламутром бритву, — да зажигалку. И ту на базар снес, когда врачи курить отсоветовали.
— Врешь! — не поверил Сайкин.
— Чего мне врать-то? — откликнулся дядя Петя. — Ты не замполит, а я уже не солдат.
— Ну и дурак, коли так.
Козлов молча кивнул.
…Узнав о скором появлении Алии, я разволновался, стал готовиться к встрече с ней: зашил дырку на халате, вымыл под краном тапочки из клеенки, пожалел, что нет гуталина и сапожной щетки — хотелось надраить тапочки, как драил раньше сапоги.