Сразу после войны стр. 243
проворковала Лидочка. — Сию минуту сделаю. — Она бросила трубку. — Ни минуты покоя нет! — Достала какие-то баночки, скляночки и, подойдя к столу, стала готовить лекарство. Воспользовавшись этим, я схватил спирт, сунул его в окошечко. Лешкина рука приняла сосуд.
Для приготовления лекарства Лидочке понадобился спирт. Она взглянула на полку и ахнула.
— Ты чего? — притворно удивился я.
Лидочка подозрительно посмотрел на меня:
— Где спирт?
— Какой спирт?
— Обыкновенный. В бутылке!
Я изобразил на лице непонимание.
— Может, ты взял?
— Я-а?
— Ох, и влетит же мне! — Лидочка всхлипнула.
Мне стало жаль Лидочку. И чтобы не признаться в своем грехе, я поспешил уйти.
18Наступила ночь — одна из
тех ночей, которые бывают в августе, на исходе лета, когда начинают опадать листья, предвещая осень — самую нелюбимую мной пору.
Сопровождаемые разноголосым брехом собак, мы шли по улицам погруженного в сон городка. Собачьи голоса передавали нас, как эстафетную палочку, от дома к дому, от улицы к улице. Женька волновался. Заглядывая Лешке в лицо, то и дело спрашивал:
— Красивые девчата, а?
— Увидишь, — лаконично отвечал Лешка.
Я молчал. Я думал о том, что поступаю мерзко по отношению к Зое, ибо каким же другим словом можно было назвать то, что собирался я совершить?
Остановившись возле калитки небольшого домика с палисадником, в котором застыли на тонких стеблях тяжелые георгины, Лешка сказал:
— Прибыли. К Любке, чур, славяне, не мыльтесь.
— Ладно, — прохрипел Женька.
Калитка висела на одной петле. Лешка открыл ее, прочертив деревянным основанием полукруг по земле. И сразу звякнула цепь, послышалось глухое ворчание.
— Свои, псина! — крикнул в темноту Лешка.
Я очень нервничал, чувствовал, как колотится сердце, предвкушая «то».
Ступенька… Вторая… Третья… Запахло огуречным рассолом. Я наткнулся в темноте на ведро, стоявшее на скамейке, чуть не опрокинул его. Но все же облился. Пижама стала липнуть к телу. Подумал: «Неприлично появляться перед девчатами с мокрым пятном». Хотел сказать об этом Лешке, но не успел — дверь распахнулась, и мы очутились в просторной комнате, разделенной на две половины огромной печью с лежанкой, на которой горбилось что-то, прикрытое тулупом. В комнате стоял продолговатый стол, накрытый старой клеенкой. Над столом свисал оранжевый абажур. Ткань плохо пропускала свет, в комнате было темновато. На середине стола теснились одна подле другой шесть рюмок на толстых, коротких ножках.
При нашем появлении сидевшие за столом девчата отложили карты и посмотрели на нас. Одна из них — черноволосая, с живыми, блестящими глазами — вышла, семеня короткими ногами, из-за стола и сказала, обратившись к Лешке:
— А мы думали — не придете. В подкидного вот играем.
— Знакомьтесь, — сказал Лешка.
Хозяйка дома еще не назвала себя, а я уже понял, что это — Любка. Лешкина симпатия и впрямь напоминала карася, поставленного на хвост.
— А это, ребята, подружки мои, — сказала Карасиха и подвела нас к девчатам.
Я глянул — девчата как девчата. Глаза потупили, ситцевые платья распушили — вот мы какие!
— Вера, — подала мне «селедочкой» руку одна и уперлась взглядом в тесовый, выскобленный пол.
— Надя, — сказала другая и воровато стрельнула в меня карим глазом.
— Правда, Леш, хорошо придумала — Вера, Надежда, Любовь? — Карасиха вопросительно посмотрела на Лешку.
Ячко кивнул и обнял Любку. Она улыбнулась, стала вдруг такой пригожей, что я подумал: «Понятно, почему Лешка сказал «не мыльтесь».
Познакомившись, Вера