Сразу после войны стр. 29
грудь. — Встанем — не прошибешь.
Гермес поблагодарил его взглядом.
— У русских с женитьбой никакой мороки, а в Туркмении еще часто на свадьбе вместо веселья слезы. Совсем молоденьких за стариков отдают, потому что у них деньги.
— Варварство! — воскликнул я.
— Адат, — возразил Гермес.
Я помолчал, собираясь с мыслями, и, словно невзначай, спросил:
— У азербайджанцев тоже калым?
— Местные без него обходятся, — ответил Гермес.
Я перевел дыхание, улыбнулся.
— Ты чего? — Волков покосился на меня.
— Просто так.
— Темнит он, братва!
Я побоялся, что меня выдаст лицо, и отошел к окну…
Волков часто сматывался по вечерам, приглашал «погулять» меня и Самарина, но мы каждый раз отказывались. Я думал об Алии, а Самарина, видимо, удерживала любовь к Нинке. Свое чувство он прятал от нас, но скрыть не мог. Мы догадывались, что он любит Нинку, однако вслух об этом не говорили.
— Зря, лейтенант, себя в строгости держишь, — говорил Волков. — Живи как живется.
— Не могу так, как ты. — Самарин отвернулся, дав понять, что этот разговор ему неприятен.
Волков перевел взгляд на меня.
— Может, ты пойдешь? У моей курносой — Таськой ее звать — как раз сегодня именины.
Я отказался. Волков захохотал:
— Как монахи, братва, живете, ей-богу. Столько девчат вокруг — аж глаза разбегаются. На танцах — только мигни.
Можно было, конечно, осуждать Волкова, можно было не соглашаться с ним, не поступать так, как он, но вопреки всему этот парень нравился мне с каждым днем все больше. Я чувствовал: Волков — надежный товарищ, один из тех, кто, если потребуется, пойдет и в огонь и в воду.
Ходить с ним по улицам было забавно: он глазел на всех мало-мальски симпатичных женщин, причмокивал, когда мимо постукивали каблучками стройные, с ладными фигурами.
— Ишь, королевна, — бормотал Волков и долго вертел головой, даже останавливался, провожая взглядом какую-нибудь красотку.
Женщины тоже посматривали на него, хотя в его внешности не было ничего примечательного. Но они, женщины, видимо, угадывали в нем мужскую силу и что-то еще, чего не понимал я.
Я очень обрадовался, когда выяснилось, что мы воевали в одной армии, только в разных дивизиях. «А помнишь…» — начинал Волков и называл какой-нибудь населенный пункт или реку. Иногда я восклицал: «Помню!» — но чаще говорил: «Слышал». Несмотря на это, мы считали друг друга однополчанами.
Самарин воевал на другом фронте — намного южнее. В его скупых рассказах были широкие реки, через которые переправлялась его рота, песчаные отмели, белые хаты, задыхавшиеся от плодов сады. А я и Волков вспоминали леса, непроходимые топи, извилистые речки с тихими заводями и дожди, дожди, дожди…
Часов у нас не было. Да они и не требовались — спозаранок коридоры общежития наполнялись шарканьем ног, скрипом дверей, возгласами.
— Черти!.. — бормотал Волков и натягивал на голову одеяло — он любил поспать.
Самарин несколько минут лежал, закинув за голову руки, потом, будто подброшенный пружиной, вскакивал, делал несколько гимнастических упражнений, негромко произносил:
— Подъем.
Волков начинал похрапывать. Я тоже не торопился вставать: в постели было тепло, уютно. Гермес продолжал спать по-юношески крепко.
Самарин поднимал шпингалет, оконные створки раскрывались с шумом, в комнату врывалась утренняя свежесть.
— Воспаление легких схватим! — возмущался Волков.
Самарин молча одевался, перекидывал через плечо полотенце. Захватив жестяную коробочку с мелом и размокший обмылок, шел умываться. Волков тотчас подбегал к окну.