Сразу после войны стр. 306
шпаной по ошибке. Наверное, его Фомин с панталыку сбил.
— Пошли — покажу кое-что, — говорит Фомин.
— Что?
— Пошли.
Мне отлучаться нельзя. Так и объясняю Фомину.
— Трусишь? — Он ухмыляется.
Эта ухмылка подстегивает.
— Пошли!
Заведя меня в сортир, Фомин опускает крючок:
— Посчитаться надо. Забыл?
«Влип!» — думаю я и, увернувшись от удара, бью Фомина в подбородок.
Он наклоняет голову, идет на меня, словно бык.
Выбрасываю руку. Фомин отскакивает к стене. Потирая ушибленное место, говорит:
— Я думал — струсишь.
Я трусил, очень трусил. Но старался не показывать это. Почувствовал: покажешь — плохо будет. Когда Фомин ушел, я улыбнулся во весь рот, довольный собой.
До подъема еще два часа.
Мне никто не мешает думать, и я вспоминаю Зою.
«С сердцем добрым и кротким…» — так написал Тургенев о Лизе Калитиной. Так я думаю о Зое. Героиня «Дворянского гнезда» жила в прошлом столетии. Зоя совсем не похожа на нее, но я связываю эти два имени в одно. Я перечитывал «Дворянское гнездо» раз пять и каждый раз убеждался: у Лизы Калитиной и Зои Петриной есть что-то общее. Но что? Я сравнивал их внешность — не подходит, прикидывал так и сяк — то же самое. Когда мне надоедало это, я говорил себе: «У них нет ничего общего. Просто я вбил это в голову».
Да и в самом деле, что может быть общего у наследницы богатого имения, ставшей монахиней, и у дочери советского инженера, прадед которого, возможно, был собственностью хозяев дворянского гнезда?
Я никогда не видел Зоиного отца, но почему-то думал: «Она похожа на него». От матери в Зое ничего нет. У ее матери волосы темные, у дочери они отливают рыжиной. Нос у Зои точеный, с горбинкой, у матери — вздернутый. Зоину мать природа наградила мощным бюстом, широкой спиной, а Зоя — само изящество. Я часто говорил ей:
— Поступай в балетную студию — примой будешь.
— Ну тебя! — отшучивалась Зоя.
Когда она уехала на Урал, я тосковал. Уже на следующий день стал ждать от нее весточку. Спрашивал почтальоншу:
— Есть мне?
— Пишут, — отвечала почтальонша.
Десять дней так отвечала. А потом пришло письмо. Помню, я притопал с работы — грязный, усталый, и увидел: из двери торчит конверт. Самый настоящий конверт с напечатанной типографским способом маркой! Несмотря на усталость, я чуть не бросился вприсядку. Зоя писала, что каждый день вспоминает меня. От счастья я весь вечер ходил хмельной, даже о голоде позабыл.
Зоины письма всегда при мне. Когда мне удается остаться в казарме одному — это случается до обидного редко — я достаю ее письма и смотрю на них. Просто смотрю. Я не перечитываю их потому, что помню каждую строчку наизусть. Зоины письма пахнут Зоей. Передать это словами нельзя.
Возвратилась Зоя через два месяца. За это время мы успели сказать в письмах многое и, когда встретились, несколько минут молчали, смущенные, потому что понимали: мы теперь не просто товарищи.
В те дни, когда я работал в первую смену, мы гуляли, ходили в кино. Разумеется, в «Авангард». У нас были там любимые места — те, на которых мы сидели в тот памятный вечер.
Я говорил кассирше всегда одно и то же:
— Два билета, пожалуйста. Десятый ряд, место первое и второе.
— Есть места получше, — отвечала кассирша. — Хотите?
— Не надо, — отказывался