Сразу после войны стр. 350
почувствовал: кусает кто-то.
— Вши? — спросил Генка.
— Вшей у нас нема, — обиделся Божко. — Блохи! Лично я на них — ноль внимания.
Сказав это, сержант сплюнул, выразив таким образом свое отношение к этим насекомым. «Увидел бы Казанцев», — подумал я и усмехнулся.
— Чего ты? — Божко посмотрел на меня.
— Старшину вспомнил.
— А-а… — Божко понимающе кивнул.
— Жгут! — воскликнул Генка, словно блошиные укусы доставляли ему удовольствие.
— Ага! — весело откликнулся сержант. — Те, у которых кожа послабже, не выдерживают — на воле спят.
Говорил Божко с нами, как равный с равными. Это понравилось мне: да сих пор сержанты и старшины, за редким исключением, не упускали случая показать дистанцию, которая отделяет их, младших командиров, от меня, простого солдата.
Я подружился с Божко — он привлекал меня степенностью, рассудительностью, умением ладить с людьми.
Я и Генка спали из-за блох на открытом воздухе. Божко часто присоединялся к нам. Глядя на посеребренные луной облака, говорил:
— А у нас на Украине небо другое.
— Лучше? — спрашивал я.
— Лучше, — твердо отвечал Божко.
— Зато у нас леса! — восклицал я.
— И у нас леса, — не сдавался сержант.
— Ну это ты того, привираешь, — недоверчиво произносил я. — Украина — это степь.
— И степь, и лес, и горы, — подхватывал Божко. — После войны приезжай в гости — сам увидишь. Я в Черниговской области живу. Там природа — поискать только. Варениками угощу.
— Вкусная штука?
Божко причмокивал.
— Вкусней их ничего нет!
Иногда он становился грустным, задумчивым, и тогда я понимал: он вспоминает свой дом, свое село, в котором не был несколько лет — когда началась война, Божко отбывал действительную.
— Из дома пишут? — интересовался я.
— Пишут, — отвечал Божко.
— Что пишут?
— Разное. Пишут, что немец сильно лютовал — до сих пор в землянках живут. После войны придется вкалывать засучив рукава. Шутка ли, все заново надо будет строить. Приеду домой — первым делом хату построю. Большую хату, намного больше той, что была. Если время будет, приезжай на новоселье.
— Обязательно! — пообещал я.
…Божко прислушался к разговору, хмыкнул, потом сказал:
— Не робейте, хлопцы!
— Эх, сержант! — огорчился Файзула. — Не дал пощупать ребятишек. Знать хочется, с кем воевать придется. Не люблю пугливых — на овец похожих.
— Или на козу, — спокойно произнес Божко.
Наступила тишина. Было слышно, как скрипят сосны и шелестит потревоженная ветром сухая листва.
— Это еще доказать надо, — возразил Файзула. Я определил по его голосу — он усмехается.
— Сукин ты сын! — воскликнул Божко. — Совести у тебя — кот наплакал.
— Зачем ругаешься? — обиделся Файзула. — Доложи, кому следует, только не ругайся.
— Если грешен, сам признайся! — сказал Божко.
Закончить разговор не удалось — кто-то крикнул:
— Шухер!
Из-за деревьев показался взводный. Днем он щеголял в полной форме, а сейчас на нем белела, выделяясь в темноте, нательная рубаха. Эта нательная рубаха с завязочками вместо пуговиц превращала лейтенанта в такого же солдата, как и мы.
— О чем разговор, хлопцы? — спросил Сорокин.
— За жизнь калякаем, — ответил Божко и кашлянул, предупреждая нас — молчок, мол.
— Ну и как она, жизнь?
— Идет помаленьку, — не меняя интонации, проговорил Божко. И снова кашлянул. — Касимов новичков просвещает.
— Храбрые новички, товарищ лейтенант! — вступил в разговор Файзула. — С любой высоты, хвастают, сиганем.
— Прыгнут! — Командир взвода кивнул. — Комбриг приказал не тянуть с этим делом.
— Значит, скоро? — оживился Файзула.
— Что?
— Десантироваться? Правильно я понял, товарищ лейтенант?
— Может, правильно, а