Сразу после войны стр. 51
но даже Самарину «делал втык», когда тот стряхивал на пол пепел или, смяв окурок, воровато бросал его в угол. И все же наша комната разительно отличалась от тех, в которых жили девушки. Там на окнах были шторы, над кроватями пестрели самодельные коврики, на стенах висели фотографии и пришпиленные кнопками картинки из «Огонька»; на тумбочках лежали какие-то коробочки и стояли флаконы с остатками одеколона. Они расходовали его бережно — по нескольку капель в день. А мы извели флакон одеколона меньше чем за неделю. Из нашей комнаты в те дни несло как из парикмахерской, и Нинка, морща нос и смеясь глазами, говорила:
— Дорвались! Разве так можно? Надо понемножку, а вы в горсть наливаете.
…Нинка продолжала мыть пол, гоняла нас с места на место, велела разуться, и Валентин Аполлонович, Прошлепав босыми ногами к исправленному стулу, осторожно опустился на него и затих.
— Нате. — Нинка кинула ему тапочки, которые лишь условно можно было назвать обувкой — такими потрепанными были они. — Завтра на базар сходите — там этого добра много.
Валентин Аполлонович молча кивнул.
Чувствовалось, он удручен, сконфужен. Он стеснялся убогой обстановки — облезлого шифоньера, тощего матраса, расшатанных стульев. Может быть, в эти минуты Игрицкий спрашивал себя, как случилось, что он, кандидат наук, дошел до жизни такой. Возможно, Валентин Аполлонович
и не думал так — ему просто было стыдно. Я обратил внимание на его пальцы: они шевелились, как у слепого, словно пытались что-то нащупать, но ничего не находили.
Нинка устала. Ее волосы растрепались, под глазами появилась синь, кожа на губах лупилась. Она домыла окно и стала собираться.
Валентин Аполлонович несмело взглянул на нее:
— Может, чаю выпьете? У меня, кажется, и сахар есть.
Нинка отказалась. Игрицкому хотелось отблагодарить Нинку, но он, видимо, постеснялся меня.
12Волкову нравилось быть нашим старшиной. Но иногда ему словно вожжа попадала под хвост — он начинал выламываться.
— Опять мне на базар идти? — брюзжал Волков. — Что я, нанялся? Пускай кто-нибудь другой сходит.
Мы с Гермесом наперебой упрашивали его. Самарин не обращал внимания на эти штучки-дрючки.
— Все! — орал Волков. — Теперь поочередно ходить будем! — И было непонятно: всерьез он говорит или только пугает нас.
Виртуозно выругавшись напоследок, Волков все-таки отправлялся на базар, по-бабьи нацепив на руку корзину — широкую, как лохань, потемневшую от старости, но все еще прочную. Эту корзину он очень берег, говорил, что с ней ходила на базар мать, умершая в одночасье перед его возвращением с войны. Она работала кассиршей в проммаге, всю жизнь, так говорил Волков, считала чужие деньги, своих недоставало: отец погуливал, домой приносил мало.
— Я, видать, в него, — не то в шутку, не то всерьез сообщал Волков.
О смерти матери он узнал в день приезда, когда навстречу выбежала сестра, радуясь его возвращению и рыдая одновременно.
— Кроме этой сеструхи, у меня теперь никого нет, — часто говорил Волков. — Но она, сеструха, тоже отрезанный ломоть. Замуж, соплячка, вышла. Я не поверил, когда узнал, что у нее парень есть. На фронт уходил — она еще малолеткой была. Так и продолжал относиться к ней. Увидел хахаля под окнами — погнал. Она — в рев. Так слезы лила, что сыро стало, А я одного боялся: задурит ей голову, попользуется — и в кусты. Стал с подходцем объяснять,