Сразу после войны стр. 63
Нинку было приятно смотреть, и я подумал, что весной все девушки и женщины хорошеют.
— Все равно жарко! — сказал Волков и, покосившись на Нинку, снял галифе.
Оставшись в одних трусах, он вытянул волосатые ноги, блаженно откинулся на спинку стула. Гермес покраснел, отвернулся. Нинка снисходительно рассмеялась. Я с удовольствием снял бы с себя лишнюю одежду, но щеголять в кальсонах было неприлично, а трусов у меня не было. Я только стянул сапоги. Скомкав портянки, конфузливо бросил их под кровать, пошевелил слипшимися пальцами ног, ругнул вслух этот несносный климат, в котором свариться заживо — плевое дело.
— Точно! — поддержал меня Волков и, потянувшись к стоявшей на столе бутылке, предложил тяпнуть еще по сто граммов «фронтовых».
— Повременим, — сказал Самарин. — Давайте просто так посидим.
Мы отмечали вторую годовщину окончания войны. Сговорились отметить эту дату сразу после похорон дяди Пети и две недели жили ожиданием предстоящего праздника.
Волков урезал до предела наш дневной рацион, ворчал, называл нас обжорами. Он вел себя, как Плюшкин: сэкономленные продукты прятал в чемодан. Гермес накатал телеграмму отцу и позавчера получил перевод. На эти деньги мы купили баранину и две бутылки «Московской», Волков тоже раздобыл спиртное, принес непочатую буханку хлеба. Я три дня подряд ходил на товарную станцию, но настоящей работы не было — на руки получил всего-навсего полсотни.
— Сгодятся, — одобрительно произнес Волков, когда я отдал ему эти деньги.
Самарин внес в общий котел двести рублей.
— Небось опять на барахолке был? — спросил Волков.
— Ладно, ладно, — пробормотал Самарин. — Бери бумажки — и точка.
Волков покрутил головой, а я стал гадать про себя, что продал лейтенант на этот раз. Утром понял — бритву. У него была отличная бритва с перламутровой ручкой. Самарин брился каждый день. Утром он попросил бритву у Волкова.
— Вот оно что, — сообразил тот и добавил с недовольным видом, что такую бритву теперь ни за какие деньги не купишь, что вполне можно было обойтись и без этой жертвы, что к Девятому мая будет полный ажур — и жратвы от пуза и выпивки вдоволь. — Хоть посоветовался бы, — проворчал Волков, заканчивая тираду…
Мы сидели за столом уже часа два, но хмельными не были, хотя выпили немало. Волков отрезал от баранины огромные куски, без устали повторял:
— Рубайте, братва, рубайте! Сегодня наш день…
Минут десять мы сидели просто так, перебрасываясь ничего не значащими фразами, отыскивали взглядом, что бы еще пожевать.
Потом Волков сказал:
— Такой день, братва, а вроде бы и не праздник.
— Праздник! — возразил Самарин. — Даже в газете статья есть.
Волков плеснул себе в кружку, спросил нас взглядом: «Налить?»
— Валяй, — откликнулся я.
— Успеешь напиться, — предостерег меня Самарин и, накрыв свою кружку ладонью, сказал Волкову: — Я мимо.
— Чего так?
— Хочу сегодня как стеклышко быть.
Я вдруг вспомнил дядю Петю и загрустил.
— Чего скис? — толкнул меня локтем Волков.
— Дядю Петю вспомнил.
Что-то неуловимое пролетело по комнате, наполнило болью сердце. Волков поднялся, прошлепал к тумбочке, извлек из нее граненый стакан, наполнил его водкой.
— Давайте, братва, за дядю Петю выпьем!
Самарин поднял кружку:
— За человека и солдата!
Я хотел прикоснуться кружкой к стакану, но Самарин напомнил, что за покойников пьют не чокаясь.
Когда мы выпили, Волков сказал, нюхнув хлебную корочку:
— Два года назад, братва, война кончилась, а