Степан Кольчугин. Книга первая стр. 21
забойщик, посмотрел на Степку и сказал:
— Что, парень, дежуришь?
Когда худой коногон возвращался порожняком, Степка вкрадчиво спросил:
— Дядя, а что тут кушают? Очень хочется.
— Что едят? — переспросил коногон и остановил лошадь. — Едят разное: забойщики — уголь, крепильщики — обаполы, глеевщики — породу.
Потом он сказал:
— Ты, дурак, должен всегда при себе хлеб иметь. Упряжка двенадцать часов, — если не евши сидеть, то на-гора не подымешься, такое получится ослабление.
Он достал из кармана ломоть хлеба и отломил маленький кусочек.
— На уж, возьми, — сказал он и крикнул лошади: — Эй, Маруся, заснула!
Степка старательно жевал хлеб и размышлял обо всем, что случилось за последние дни. Хотелось спать. Он вспомнил слова дверового Сашки и поднялся на ноги, прошел несколько шагов. Когда же кончится проклятая упряжка? Как там хорошо, наверху: быстрый дым летит из заводских труб, мальчишки затевают игру, брешут собаки.
Степка садился и снова вставал, пробовал прыгать на одной ноге, стучал кулаком по двери, но тяжелая сонливость не проходила…
Должно быть, Пашка ухватил Степку за ухо. Он вскочил, полный ярости и страха.
Прямо в лицо мальчику глядел белый глаз подземной лампы, а человек в клеенчатой тужурке теребил его ухо и говорил на ломаном русском языке:
— Очень сильно спишь, мальчик!
Рядом стоял знакомый десятник.
— Арчибальд Петрович, мальчонка первый день работает. Круглый сирота, — сказал он.
Англичанин отпустил Степкино ухо и удивленно спросил:
— Круглый?
— Ну, ни отца, ни матки у него.
Англичанин похлопал Степку по плечу и сказал:
— А, очень хорошо. Семьдесят пять копеек штраф вычесть.
Они ушли, а через некоторое время десятник вернулся и сказал:
— Вот ты в первый день и заработал четыре гривенника, дурак, а тридцать пять в контору еще будешь должен. Хорошо, он сильно выпивши был, а то не посмотрел бы, что первый день…
— Дядя, — спросил Степка, — долго еще тут сидеть?
— Забойщики пройдут, и ты с ними пойдешь, — сказал десятник.
Ужасное уныние охватило мальчика. Раньше одна лишь мать заставляла его носить воду, собирать уголь и бегать в лавку, — ее можно было не слушать, хитрить. Материнская лупцовка не страшила Степку. Здесь же множество людей следило за ним, заставляло его дежурить около чертовой двери. Если забойщики пройдут другой дорогой — он навсегда останется под землей. А мать в участке, о нем и не вспомнит никто. От таких мыслей стало бы тошно и взрослому человеку.
Степка совсем уже собрался умирать, когда послышались милые людские голоса и на штрек вышла угольная артель.
Видно, забойщики устали — всю длинную дорогу они шли молча, лишь изредка кто-нибудь ругался, ударяясь о низкий свод.
Но вот Степка снова попал на подземный рудничный двор, протиснулся между грязных, мокрых людей и вошел в клеть.
Снова захватило дыхание от стремительной быстроты, снова замелькали камень и дерево обшивки, снова заблестела вода. Но сейчас, когда клеть неслась вверх, Степке казалось, что она проваливается в глубину. Серый рассеянный свет показался где-то очень высоко над головой, ноздри ощутили сухость и тепло земного воздуха.
Торопясь и спотыкаясь, выбежал Степка из надшахтного здания. Снова над ним стояло прекрасное высокое небо, ветер коснулся его лица, радостной и оглушающей музыкой был полон воздух. Голос гудка казался добрым, стариковским. Он ничуть не походил на